Слава Пилотов. Рассказы

Мы продолжаем публиковать рассказы Славы Пилотова в рубрике Книга с продолжением.  Напомним, что эту рубрику мы специально сделали для российских читателей, которые лишены возможности покупать хорошие книжки хороших авторов. Приходите каждый день, читайте небольшими порциями совершенно бесплатно. А у кого есть возможность купить книгу полностью — вам повезло больше, потому что вы можете купить книгу Славы Пилотова в нашем Магазине.

Читайте, покупайте, ждем ваши комментарии!

Редакция Книжного клуба Бабук

ОДНУШКА.
Часть 1. Появление Гладиатора.
Продолжение

И вышел тяни-толкай, как мечтал Саша: то мы их гнали, то они нас. Бабло кап-кап, дел невпроворот.

В следующий раз его отпустили в первых числах сентября. Всю ночь накануне Лена ворочалась. Ей чудился шум в подъезде, она вскакивала, шлепала голыми пятками по паркету, замирала перед дверью… Боже мой, ну кому в такое время взбрело в голову бродить по лестнице?

Отлежала бока, не выдержала — встала посреди ночи, как привидение, принялась борщ варить, его любимый.

За окном начало светать, и тут в голове щелкнуло: сахар закончился! Чуть сердце не остановилось… Побежала проверять… Нет, слава богу, еще есть в коробке.

Как пиликнул звонок домофона, швырнула в раковину половник. Лифт на восьмой этаж поднимался бесконечно долго, и вот, наконец бросилась ему на шею! В нос ударило кислым потом, дешевыми сигаретами и вчерашним перегаром, будто он неделю ехал к ней в плацкарте. Его рука по-хозяйски ощупала ей задницу под тоненьким халатом.

Он отстранился, прищурив глаза:

— Ну, как ты тут? Не загуляла без меня?

Она не загуляла, но испугалась. Что она не так сделала? Почему он так подумал?

Фальшиво захихикала, замельтешила перед ним:

— Что ты трепешься? Господи, худющий какой стал! Садись скорей за стол, я тебе борщ сварила. Хочешь, могу еще картошечки с поджарками по-быстрому сделать?

— Борщ — это хорошо, — одобрительно хмыкнул он и шлепнул ее по попе. — Борщ — правильно!

Придирчивым взглядом осмотрелся.

— Рыбок не забываешь кормить?

Топая, прошел на кухню. Она было заикнулась: “Куда в ботинках?”, но прикусила язык. Он так и плюхнулся на табуретку, не помыв с дороги руки.

Это был ее Саша, но вроде бы и не он.

Она засуетилась по кухне, стараясь угодить. Он, стуча ложкой и причмокивая, ел горячий борщ и потихоньку оттаивал.

— Жопа полная, воевать некому! Начальству хоть трава не расти, лишь бы в Москву отчитаться. Фронт на честном слове держится.

И сам мотнул головой: давай лучше о чем-нибудь приятном!

— Жрачка? Кормили на убой, пока к поварам в соседнюю казарму ракета не прилетела. Колян? А чё с ним сделается? Хохмит без остановки… Он, наверно, и на собственных похоронах анекдот расскажет. На фронте без юмора никуда! Если бы не юмор, хоть в петлю полезай.

Саша то и дело прерывал сам себя, морщился и тер поясницу.

— Ерунда, дело житейское! — отмахнулся он от ее беспокойства. — Какие-то засранцы малолетние из кустов прострелили топливопровод, и еще хвост зацепило. Ну, хвост — фигня. Техника уникальная, даже если полхвоста оторвет, вертолет слушается. А вот без топлива далеко не улетишь… В общем, на последних парах керосина дотянули до базы, только сели жестковато.

Она сидела на краешке табуретки с прямой спиной и смотрела на него во все глаза, зажав ладонью рот.

— Да не кипешись ты! — улыбнулся он. — Тряхануло — пипец, думал позвоночник в трусы осыпется. Но ничего, обошлось… Доктора на месяц от полетов отстранили. Даже лучше вышло: сижу на попе ровно, а боевые капают. Спасибо этим засранцам, что по вертолету засадили: в отпуск раньше срока вырвался.

Он подмигнул ей: вот, гляди, какой я везунчик — что бы ни произошло, все нам на пользу выходит.

Только он стал похож на самого себя, и тут… Черт ее дернул завести этот дурацкий разговор.

— Может быть, в субботу соберем гостей? — предложила она, перекладывая в раковину грязную посуду. — Маму позову, девчонок с работы, друзей с фитнеса… Я праздничный торт испеку, потанцуем, сходим в поле фейерверк запустим. Отметим твое возвращение. Мы же на свадьбу ресторан зажали.

Ложка тревожно звякнула о тарелку.

— Что?.. — всполошилась она.

— Друзей с фитнеса? — задушевно переспросил он, глядя на нее из-под бровей. — Потанцевать, значит, им захотелось… — И вдруг завопил: — Вы здесь вообще не вкуриваете, что ТАМ происходит! Пока вы тут задницы качаете и торты жрете, мы там каждый день парней хороним!

Он врезал кулаком об стол так, что тарелка подскочила и чуть не слетела на пол.

Лена стояла перед ним в куцом халатике, втянув голову в плечи и жмурясь на выкрики. Ей казалось, что он плюется в нее словами.

Ночью она не поняла — что это было. Это был не Саша… А может, она просто отвыкла от его запаха? Она лежала на спине, прикусив нижнюю губу, а он прокуренным горлом хрипел ей в ухо и бился об нее как о резиновую куклу.

После сон не шел: Лена не могла отделаться от мерзкого ощущения, будто с незнакомым мужиком переспала.

Она тихо и несчастно скулила, потом приподнялась над Сашей, чтобы разглядеть в темноте его лицо, но он к тому времени уже храпел, отвернувшись на другой бок.

Весь остаток недели они не знали, о чем говорить друг с другом. Кажется, оба считали дни до его отъезда. Саша врубал телик на полную громкость и зависал на политических ток-шоу. Там шла жара: плешивый эксперт орал, что опоздали с мобилизацией; другой, седой, с генеральским лицом рявкал: «Отставить панику! У президента все под контролем!» Вопили, что было сил, тыкали пальцами, как шпана в подворотне, друг друга не слушали.

Саша взял сторону плешивого и припечатал седого “жополизом” и “тыловой крысой”. А Лена смотреть такое не могла, ее бросало в пот и трясло изнутри.

В субботу перед отъездом они выползли на набережную. Шатались вдоль причалов, больше молчали. Лена придумала: если сильно-сильно зажмуриться, а потом резко распахнуть глаза, то окажется, что эти полгода — просто затянувшийся кошмар, из которого надо выскочить. И все будет как раньше.

Она зажмурилась до белых огоньков на веках и внезапно ощутила: как раньше больше не будет никогда. Как будто детство закончилось.

Голова закружилась, Лену покачнуло, и она бы упала, если бы Саша не держал ее за руку своей железной хваткой. Он шагал рядом со сжатыми в тонкую полоску губами, пинал ботинками ядовито-желтые кленовые листья.

Вечерело. Затянувшееся лето догорало солнечными бликами на воде.

Покачивались у причалов яхты, с одной из них доносился заразительный женский смех, на верхней палубе был накрыт стол — веселая компания отмечала день рождения.

Лена сразу почувствовала неладное, но было поздно.

Саша докопался: сволочи, наши парни на фронте жопу рвут, пока вы тут своих баб трахаете!

Удивленные мужики выпрыгнули с яхты на причал. Все, как на подбор — с плотными животиками и явно спортивным прошлым. Лена в отчаянии потащила Сашу от причала подальше, но он вырвал рукав. Его так распирало от ненависти, что слова закончились, и он просто харкнул в сторону парней, смачно и презрительно.

— Да он контуженный, — растирая костяшки пальцев сказал один из парней.

— Смотри, как глаз дергается!

Скандал вышел шумный и стыдный. Саша плевался и напрыгивал на мужиков, как петух. Его не били: так, уронили и пнули по ребрам пару раз. Позвали охранника, вывели за ворота парка.

— Я вас, ублюдков, запомнил! — срывающимся голосом кричал Саша через кованую решетку. — Один звонок, и вы в окопах грязь жрать будете!

На них оглядывались прохожие. Лена снова потянула его за рукав, но он дернул так, что она чуть не разбила колени об асфальт.

Какая-то бабуля попрекнула ее:

— Что ж ты, дочка, с алкоголиком связалась?

Слава богу, Саша не услышал. Он был занят: яростно отряхивал собственную задницу, вывернув голову на пыльный след от чьей-то подошвы.

Таким жалким она его никогда не видела.

* * *

Следующего возвращения Лене пришлось ждать всю осень и всю зиму. Саша прилетел ровно в годовщину свадьбы — обтянутый кожей, как скелет. Она не знала, чего ждать, тревожилась, но на этот раз он просто засел на диване, потребовал пива и уставился в трофейный телик.

Там дрались с НАТО, брызгали слюной и пророчили ядерную зиму.

— “Ударим по центрам принятия решений…” — передразнил Саша стриженого под горшок мужика в черном френче со стоячим воротником. — Трепло щекастое! Лучше про свои виллы в Италии расскажи!

Лена присела к нему на краешек дивана, взяла за руку.

— Пожалеете, что на свет родились! — чуть не выпрыгнул из телевизора щекастый.

Лицо у него было такое многозначительное, будто это он лично отвечал за ядерную кнопку.

— Где ж ты такую харю отъел, клоун? — хохотнул Саша и махнул на него рукой. — Лен, принеси еще баночку!

— Как про Коляна вспомню, сердце щемит, — всхлипнула Лена, возвращаясь от холодильника с новой банкой пива. — И каждый день Бога благодарю, что ты живой.

Почерневший лицом Саша как не слышал — смотрел мимо, на щекастого. Про гибель друга вспоминать не хотел.

— Да чего рассказывать, Лен? — После каждого глотка пива Саша задумывался, и фразы получались отрывистые, как будто он вырубал их топором. — По бандеровцам отработали — поджарили крыс прямо в блиндажах. В конце склад боеприпасов рванул: огонь до неба, красота… Пошли на базу…

Лена осмелела, забрала у него пульт и выключила телик. Она сидела на диване рядом и гладила мужа по бритой макушке. И тут Сашу словно прорвало: слова наконец-то пошли из него. Откинувшись головой на спинку дивана, он рассказывал куда-то в потолок:

— Ну вот, идем парой, над макушками деревьев… Только рассвело, в низинах туман. Я позади, Колян — ведущий. В наушниках его голос — радостный такой: “Сейчас заточим макарон с тушенкой, и до обеда — на боковую!” И вдруг мне будто двумя ладонями с размаху по ушам как вдарит!

Саша одним махом залил в себя остатки пива и зажмурился. Переживать то утро заново было больно, но он все же окончил свой рассказ:

Тогда перед его глазами полыхнуло так, что он на мгновение ослеп, а когда зрение вернулось, вертолет Коляна исчез. Через мгновение Саша увидел вспышку из-под белых полосок тумана, укрывших овраг: сдетонировали остатки топлива, так что никаких шансов у экипажа не было. И слава богу — если бы выжили, попали бы в плен, а там к пилотам отношение особое. Лучше смерть.

— Земля тебе пухом, братан…

Саша надолго застыл, как мертвый, лишь под тонкой высохшей кожей на виске билась черная извилистая жилка.

— Одна проблема… — хохотнул он, будто вспомнилось что-то забавное. — Тел нет. Я, наивный, рапорт командиру полка подал, все написал, как есть. А эта штабная крыса мне говорит: “Поскольку тел нет и мертвыми вы экипаж вертолета тоже не видели, факт смерти удостоверить невозможно. Придется по закону устанавливать — через суд”.

— Как это? — изумилась Лена.

— Что там устанавливать? — взорвался Саша. — Я там был! А эта рожа усатая как издевается: “Вы в рапорте написали, что вас ослепила вспышка и падения вертолета вы не видели. Ну, допустим, разглядели огонь на земле… Ну и что? С чего вы взяли, что это именно вертолет горел? Сами же пишите: раннее утро, туман… Спасать товарищей не пытались, бросили за линией фронта, а теперь сказки мне рассказываете. Нехорошо, товарищ лейтенант!” Тут я совсем охренел: да как мы могли ребят спасти? Там лес, овраги, минные поля…Территория чужая — того гляди по нам тоже ракета прилетит. А он папочку захлопывает и — на край стола: “Закон есть закон. Через год жены заявление напишут, суд их пропавшими без вести признает”. Через год, прикинь! И даже не погибшими в боевых действиях — пропавшими без вести! Как будто парни смотались из части — то ли к проституткам, то ли дезертировали. Я всю волю в кулак собрал и спрашиваю его: “Товарищ полковник, объясните мне… У Коляна жена осталась, двое детей мелких и мать-пенсионерка. Они на что жить будут?” А этот таракан усами шевелит: “Семьям пособие полагается. Тринадцать тысяч в месяц плюс доплаты за иждивенцев. У Николая трое, значит, девятнадцать на семью получится. Государство своих не бросает”.

Саша вскочил с дивана и схватился за голову.

— Девятнадцать тысяч, прикинь! Как же так? Нам хренову тучу миллионов обещали! Чего ради мы целый год в этом аду корячимся? В гробу я видел такую войну!

Он завалился обратно на диван, схватил трофейный пульт и снова врубил первый канал.

Лена выбирала в холодильнике новую банку пива — безалкогольное. Вдруг не заметит? Ну хватит уже, честное слово!

За ее спиной Саша спорил с ведущим в черном френче.

— Про ядерный пепел над Варшавой я понял, чучело мордастое, — говорил он заплетающимся языком. — С ипотекой Коляновской что будем делать? Будь другом, жопу свою жидовскую от кресла оторви, давай завтра вместе в банк сходим, а то приставы Колину квартиру уже арестовали… Лен, ты с ними заодно, что ли? Что это за моча? Нормального пива неси!

Она опять шаркала к холодильнику. На седьмом месяце не набегаешься — одышка и поясницу тянет.

* * *

Наутро Саша догнался пивом и пошел в банк. Оделся торжественно, как на службу, и положил в карман летной куртки привезенную из части гранату, но об этом Лена узнала потом. Жену он с собой не взял, бросил сквозь зубы: “Сам разберусь”.

В новостях потом сказали, что Сашу можно понять: посттравматический синдром и беременная жена кого хочешь с ума сведут. Погибших людей, конечно, жаль, но виноват не герой-пилот, а черствые банковские менеджеры. Нет чтобы разобраться! Им проще штамповать бездушные бумажки.

На черно-белом беззвучном видео с камеры наблюдения Саша стоял, упершись кулаками в стол и нависая над девушкой- операционисткой.

Сашин монолог пришлось потом собирать по воспоминаниям выживших, из обрывков.

— Ты когда-нибудь бомбила моторки, плывущие через Днепр? Видела, как люди разлетаются, как тряпочные куклы? Что значит “не имеет отношения к делу”? Просрочка по ипотеке? Сколько? Что ты там под нос мямлишь, я не слышу! Четыре месяца? Десять процентов, ага… Имеете право, я понял… Слушай, я тебя по-хорошему прошу: уволься из этого гребаного банка и иди медсестрой на фронт. Ах ты, сука, не хочешь? Десять процентов ей подавай… А знаешь, сколько я друзей похоронил за этот год? Двадцать пять процентов! У тебя, сука, десять процентов по кредиту, а у меня — ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ В МОГИЛАХ!

Саша пытался втолковать девушке, что толку не будет, если не сформировать отдельный штурмовой батальон из банкиров, диджеев и чиновничьих деток, и что он лично пройдется с автоматом Калашникова по барам и ночным клубам Москвы. А она давно нажала тревожную кнопку, и на другой камере, над главным входом, уже замелькали упакованные в бронежилеты космонавты из группы быстрого реагирования.

Эти ребята тоже прошли суровую школу и повидали всякого дерьма не меньше Саши. Они залетели в коридор за стеклянными дверям и понеслись к нему, словно свора натренированных собак. Но Саша как почувствовал что-то и первым швырнул в коридор гранату. Вот что значит армейская школа! За мгновение до взрыва он успел нырнуть за стойку, зажав руками голову. Его даже осколками не задело, только оглох от взрыва.

Самое удивительное — Саша все-таки добился своего. После этого случая банк от Колиной вдовы отстал.

* * *

На суде у Лены разрывалась от молока грудь. Пришлось терпеть. Двухмесячного Сашку (вылитый отец, и тоже Саша!) она оставила дома, с мамой.

Из четырехчасового заседания Лена почему-то запомнила только холеного адвоката с бакенбардами — остальное было как в тумане.

Адвокат театральным жестом показывал на понурого Сашу, отделенного от зала металлическими прутьями, и говорил о нем с придыханием, как будто представляя публике заслуженного артиста.

— Перед нами в клетке герой войны, лейтенант российской армии, военный летчик-снайпер, командир боевого разведывательно-ударного вертолета КА-52, отличник боевой и политической… — Тут адвокат взял паузу, многозначительно поднял вверх указательный палец и с нажимом повторил: — Политической подготовки!

Поднялся гвалт. Родственники спецназовцев и пары случайных людей, которым тоже не повезло в банке, накинулись на Сашу:

— Я этому “отличнику” за дочку глаза сейчас выцарапаю!

— Убийца!

— Отдайте нам “героя”!

Сплошь неадекваты!

Вид у Саши был кислый и слегка отстраненный, но не потому, что ему было наплевать. Просто его тошнило. Он ни хрена не слышал и был слегка прибит афобазолом.

Все же взрывать гранату в закрытом помещении было не лучшей идеей. От полученной контузии у Саши непрерывно раскалывалась голова, а без таблеток афобазола он теперь не мог заснуть — всю ночь лежал с открытыми глазами, как сова.

Лена сидела в зале с краю в последнем ряду, вжавшись в стул, и ей казалось, что ее сейчас раздавит звериная ненависть, исходившая от этих ужасных людей.

— Давайте ближе к делу, — попросила адвоката судья.

— Давайте! — с готовностью согласился тот и, перекрывая возмущенные выкрики, воскликнул: — Всей предыдущей героической жизнью обвиняемый свою вину заранее искупил!

Тут все вскочили на ноги, началась потасовка с охраной, и пару горячих голов повели на выход. А адвокат — молодец, не смутился. Он дождался тишины и обратился к негодующим родственникам:

— А того, кто не согласен, Александр готов посадить в свой КА-52 в кресло второго пилота и полететь за линию боевого соприкосновения. — Он обвел толпу оценивающим и, как бы заранее презрительным взглядом. — Ну что, есть желающие?

Желающих побывать на фронте не оказалось.

Адвокат развел руками и выразительно посмотрел на судью, словно говоря: “Вот видите, что и требовалось доказать. Эти горлопаны мизинца Сашиного не стоят”.

Но, как ни извивался адвокат, Саше дали двенадцать лет: все же шесть человек невинных погибло, и еще троих изуродовало. Упертые родственники подали апелляцию, но им ответили, что рассмотрение дела невозможно из-за отсутствия осужденного в системе ФСИН.

Как это?! Куда он мог деться?!

На войну, конечно, куда же еще.

Там Сашу ждали. Опытные и безбашенные пилоты в две тысячи двадцать третьем году были на вес золота.

* * *

Саша неожиданно позвонил:

— Танцуй, маленькая, у меня две хорошие новости!

Чтобы не разбудить сына разговорами, Лена — босая, в одной пижаме — выскочила на залитый дождем балкон.

— Что так шумно у тебя в камере? — спросила она.

Он засмеялся.

— Я не в тюрьме, маленькая. Нас на аэродром везут!

— Какой аэродром?

Первая Ленина мысль была глупая, киношная: его этапируют в Сибирь, и ей с крохотным, болезненным Сашкой придется ехать следом, как жене декабриста.

— Меня помиловали! — объявил Саша.

Помиловали? Господи, что за жестокий розыгрыш? Впрочем, когда ему дали двенадцать лет, она тоже поверить не могла. Все думала: получается, когда он из тюрьмы выйдет, сыну будет тоже двенадцать?

— И вторая новость круче первой! — похвастался Саша. — Ты там сидишь? Смотри, не упади…

То пасмурное октябрьское утро двадцать третьего года пахло прелыми листьями и влажной землей. Шел мелкий дождь, и дул пронзительный ветер, но Лена ничего не замечала. Лишь тупо смотрела на свою посеревшую от холода руку, вцепившуюся в край балконных перил.

— Меня на службе восстановили, — сказал Саша. — Выплаты, льготы, страховку, выслугу лет — все вернули. Даже за эти проклятые полгода в СИЗО пообещали заплатить.

Она не могла поверить своим ушам, боялась радоваться.

— Когда ж тебя отпустят? — по-бабски захлюпала Лена носом. — Я тебя очень жду!

Она сообразила, что надо было по-другому сказать, и тут же поправилась:

— Мы тебя очень ждем!

— Да не успеваю я! — с досадой цыкнул он языком. — Сказал же: на аэродром везут, в командировку лечу.

От этих слов дунуло вдруг увядающей осенью, по спине пошли мурашки, а собственная рука показалась Лене сиреневой, неживой.

— Куда ж ты едешь? Только не говори, что опять на войну…

— Ну что делать, у военного пилота работа такая. Ты знала, за кого замуж шла.

Она прикусила губу. Знала, да. Внезапно она осознала, что вышла на балкон босиком. Что ж плитка на полу такая ледяная?

— Они там вас всех убьют…

Лена заранее вжала голову в плечи. Уверена была: он развопится, обзовет ее “дурой” или еще хуже. Но Саша сказал спокойно и убежденно, как настоящий гладиатор:

— Меня не убьют.

— Беги оттуда… — осмелев от отчаяния, попросила она.

— Поезд ушел. Я контракт подписал.

— С твоей аритмией нельзя летать! Да еще давление!

— Я контракт подписал, — повторил он. До тебя что, мол, с первого раза не дошло?

— И медкомиссию прошел? — не поверила она. — У тебя же тридцать процентов потеря слуха! Не может быть, чтоб они допустили пилота с компрессионным переломом позвоночника…

Саша хмыкнул.

— Какая на фиг медкомиссия? Было б желание…

— Мы бы дождались, — подумав, сказала она. — Двенадцать лет — это всего лишь двенадцать лет! Зато живой! Ты нам живой нужен, понимаешь?

Тонкая рубашка продувалась насквозь, от сосков растеклись мокрые пятна. Ох нет, только не простудить грудь! Она уже не принадлежала, как раньше, самой себе. Маленькому нужно молоко… Лена укрыла грудь сверху локтем, зажала одну руку подмышкой другой.

— Это ты не понимаешь, маленькая, — мягко сказал Саша. — Если бы я не согласился, они бы тебя из квартиры выкинули. Ты бы с голой жопой осталась: без денег, без квартиры, да еще с мелким на руках.

К нему вернулся голос, который раньше ее так завораживал — уверенный, слегка насмешливый, знающий наперед. Но сейчас от его спокойствия ее трясло.

— Ну и пусть! — безрассудно выкрикнула Лена. — Справилась бы.

— Ишь ты, какая взрослая стала! — засмеялся Саша. — Лен, я давно проскочил перекресток, на котором свернуть можно было. Кем бы я был, если бы не армия? Спился бы в деревне, как моя родня… Армия мне все дала. Пришло время долги Родине возвращать.

— Что ж это за Родина такая, за которую все время умирать надо! — подняла она голос поперек, впервые за три с половиной года, которые они были вместе.

— Другой нет, — отрезал Саша.

Об него можно было вдребезги разбиться, как об каменную стену.

— Лена, там мои братья свои жизни кладут, понимаешь? Я бы себя уважать перестал, если бы не вернулся на фронт. Мне куча незнакомых людей оттуда написала, что я все правильно в банке сделал. Ты бы знала, как мужики мечтают после войны разобраться с этой сволотой, зажравшейся в тылу! Там руки-ноги оторванные в окопах собаки жрут, а здесь розовые пони скачут! Я первый месяц в камере вообще не спал — знаешь, сколько всего передумал? Я тебе откровенно скажу, Лен: если б не мужское братство, я б на простыне повесился…

Лена почувствовала, что ее груди сейчас лопнут: время кормить маленького Сашку.

— Маленькая, ты чего молчишь? Ты тут?

Купить книгу целиком