Слава Пилотов. Рассказы

Мы продолжаем публиковать рассказы Славы Пилотова в рубрике Книга с продолжением.  Напомним, что эту рубрику мы специально сделали для российских читателей, которые лишены возможности покупать хорошие книжки хороших авторов. Приходите каждый день, читайте небольшими порциями совершенно бесплатно. А у кого есть возможность купить книгу полностью — вам повезло больше, потому что вы можете купить книгу Славы Пилотова в нашем Магазине.

Читайте, покупайте, ждем ваши комментарии!

Редакция Книжного клуба Бабук

БАБУШКА

— Алеша!

Через толстенные, мхом законопаченные бревна бабушкин голос доносится глухо, едва различимее монотонного бурчания телевизора.

— Алеша, не студи Избу!

Тепло в деревне дорого — бабушка учит меня задраивать дверь на веранду плотно, как на подводной лодке. Я шлепаю голыми пятками мимо деревянных лавок с цинковыми ведрами. Черная озерная вода в ведрах задернута подтопленной льдинкой.

У стены масляной цепью блестит красный Орленок со спущенными колесами. Я вспоминаю, как пролетал на нем, задрав ноги, по длинным мутным лужам в продавленной тракторами колее, как выдергивало из-под меня седло, когда в илистой каше вязло заднее колесо… К концу августа от скрежета цепи деревенские коровы отпрыгивали в канаву. Я стоя продавливал педали, куски глины под крыльями шуршали о колеса. Бабушка просила отмыть велосипед, времени до конца летних каникул не хватало катастрофически…

Я вздрагиваю от резкого скрипа.

В приоткрытую дверь протискивается голова. Седые бабушкины волосы зачесаны гребенкой назад, над верхней губой тонкой полоской темнеют крошечные усики.

— Алеша, без носочков на улицу не ходи, опять горло застудишь!

Веранда зимой считалась улицей, вместе с туалетом и пристройкой для кур и овец.

Прежде чем я открываю рот, голова исчезает.

Большое, состоящее из секционных квадратиков, окно веранды изнутри покрыто белой крошкой инея. В углу провисла пыльная прошлогодняя паутинка. Я наклоняюсь над холщовым мешком под окном.

— Пол ледяной, ты умереть хочешь?! — не унимается бабушка из-за двери. — Отец мне голову оторвет.

Мой отец, ее сын, работал инженером и никому голову оторвать не мог.

Как фокусник в цирке, выдыхаю белый пар и запускаю руку в мешок. Мелкую картошку, которую бабушка презрительно называла «горохом», я на ощупь пропускаю между пальцев. Сморщенная картофелина с темными точками – глазкАми тоже отправляется обратно в мешок.

Я возвращаюсь в натопленную избу с грудой картошки.

— Молочка согреть? — ворчит бабушка, смывая землю с картофелин короткими струйками рукомойника.

— Согрей, — уступаю я, растирая белые скрюченные пальцы. — Давай почищу. 

Бабушка оттаивает. Я беру нож и миску.

— Дай, я сама, — говорит бабушка через две секунды, хмурясь на толстую полоску картофельной шелухи в мусорном ведре.

Я уступаю нож.

* * *

Зимой в деревне две валюты — дрова и водка.

За первую неделю зимних каникул бабушкина поленица у сарая усохла вдвое. Я просыпался после кота и кур, от сладкого масляного запаха блинов. В кухне постреливали еловые головешки, по радио увеличивались надои. Нагретые на кирпичах шерстяные носочки ждали на стуле у кровати. 

После завтрака я вызывался сходить на озеро за водой.

— Прорубь замерзла, — объясняла бабушка. — Я сама схожу, лед надо порубить топором.

Я садился за телевизор.

— Алеша, обедать!

Из кухни слышался стук ухвата и скрежет вытаскиваемой из печки кастрюли со щами.

Мы садились полубоком за большую тумбочку, она же стол. На подоконнике стояла крынка с соседским молоком, бабушка оловянной ложкой снимала с него желтоватый верхний слой.

— Давай сметанки положу.

Я кивал.

Бабушка присаживалась и тут же вскакивала.

— Ох, что ж ты ничего не скажешь?! Старуху резать пора, памяти не стало!

Она бросалась к хлебнице и спотыкалась по дороге о кота.

— Пошел на двор мышей ловить, бездельник!

Полосатый Васька рисовал восьмерки у ее ног и заглядывал в глаза.

— Мясо ему подавай! Ешь, что дают!

На бабушкин крик кот щурился и прижимал уши. Он косился под лавку, где в банке из-под шпрот было налито молоко с кусками недельной булки. 

Если бы кот мог говорить, они бы с бабушкой ссорились.

После обеда я звал бабушку играть в подкидного дурака.

— Крести козыри! — возмущался я, тыкая в пиковую шестерку, которой она пыталась побить бубновый валет.

— Ты сам в том заходе пикой бил, — ровным голосом отвечала бабушка, забирая шестерку на место.

У меня перехватывало дыхание.

— Какой пикой?! — я не мог найти слов. — Какой пикой?!

Мы оба ненавидели проигрывать и подолгу дулись друг на друга. Мама говорила, что я упрямством пошел в отца, а отец — в бабушку.

Потом мы садились на разных концах дивана, я смотрел «Клуб кинопутешественников», в бабушкиных руках мелькали спицы и виднелись контуры носка. Внезапно клубок падал на пол. Бабушка бежала к окну. 

— Гляди! — ликовала она, позабыв, что не разговаривает со мной. — ВоронИха в магАзин вырядилась! 

МагАзин в деревне говорили с ударением на втором слоге.

— Ишь, форсит как невеста, небось, ухажеры заждалИсь! — фыркала бабушка, придерживая рукой ситцевую занавеску. — Иди, иди, зубы им свои в стакане покажи…

Дни зимой в деревне написаны под копирку. Кто не сплетничал, тот умирал от скуки…

Мне казалось, что часы на стене топчутся на месте. Мы считали оставшиеся дни зимних каникул. 

— Когда теперь приедешь, Алеша? — вздыхала она, отрывая листочек маленького настенного календаря. — До лета не увижу тебя.

— Раньше приеду, — ни секунды не раздумывая врал я, чтобы сделать бабушке приятно. — На весенние.

— Ох, не дождусь я, — бабушка вытирала глаза уголком накинутой на плечи шали. — Пироги на завтра ставить?

В ранних январских сумерках я садился на детскую табуретку у маленькой печки-лежанки. Ладони горели от жара, пылающие угольки проваливались сквозь чугунную решетку вниз. Я покидывал тонкие лучины, кирпичные стены под белым слоем извести дышали теплом. Тянуло дымком, дымоход был забит сажей, мы боялись угореть.

— Что же это такое? Матушки мои, за что?

Бабушка в кухне разговаривала с иконой.

Я смотрел на часы. В соседней комнате нудел телевизор.

* * *

Два лета назад я бабушку перерос, и в тот же год впервые услышал от отца слово «рак». Бабушка стала много охать и хвататься за живот, прихрамывала, присаживалась отдохнуть прямо в поле, опираясь на ручку тяжелой, остро наточенной косы, как на костыль.

По врачам «за большие тыщи» ходить отказывалась.

О переезде в город и слышать не хотела.

Пироги ее, однако, оставались волшебными. Приготовление пирогов летними воскресеньями было религиозным обрядом. Тесто ставилось накануне, с вечера. В шесть утра сигналами точного времени оживало радио, а бабушка уже вставала на приступок, чтобы снять пятилитровую кастрюлю с теплой печи. Живое тесто лезло из-под крышки через край.

Весь кухонный стол занимал фанерный поднос, бабушка с длинной деревянной скалкой налегала сверху, раскатывая плотную массу в один огромный блин. Мукой был заляпан пол и бабушкин фартук. Мы чихали от висящей в солнечном воздухе белой пыли и вытирали глаза рукавом. Пятнами на лицах мы напоминали индейцев.

Перевернутым граненым стаканом бабушка вырезала из теста кругляшок, в середину которого горкой складывала две чайные ложки перетертой с сахаром черники. Тесто с краев собиралось так, чтобы начинка оказалась внутри. Бабушка окунала петушиное перо в стакан с подсолнечным маслом и обмазывала круглый пирожок, начиная с шишки наверху. Полчаса, пока пироги стояли в печи, мы ходили кругами, втягивали воздух, глотали слюни. Когда бабушка чугунным ухватом с буквой Г на конце подтягивала к себе черный противень, я заглядывал ей через плечо. Пирожки румянились ровными рядами, как солдаты. Из вершин, как из вулкана, вытекали черные приторные струйки. 

Пироги полагалось хвалить, и было за что.

Съев от жадности четыре, я сидел с прямой спиной, сдерживая икоту, а бабушка корила меня, что я не попробовал «пустой с сахаром» и «с яичком».

— Ты не заболел, Алеша? — она трогала мой лоб и переживала, что я «осунулся».

Бабушка боялась, что в деревне подумают, что она меня не кормит.

* * *

На майские праздники в следующем году мы с мамой и отцом поехали в деревню сажать картошку. В машине стояла тишина, погода тоже была ни к черту.

Картофельное поле уходило в горизонт. Рваные тучи пролетали над нами как на перемотке. Зарядами летела морось.

Я узнал, что лопата с куском промокшей глины весит тонну.

«Куда столько картошки, мы ее за год не съедим, — злился отец, налегая всем весом на черенок. — Никогда не может угомониться».

Он отправил бабушку домой готовить обед. Она смирилась и ушла, переживая за лопату.

Мои носки в просторных резиновых сапогах сморщились и сползли на пальцы. Мы с мамой подтаскивали ведра и закладывали лунки рассадой.

«Половину посадим, и с утра — домой», — клялся отец, яростно сплевывая в борозду.

Обедать мы не пошли и сделали ровно половину, как он и обещал.

Вечером все, кроме меня, выпили по пятьдесят грамм. Ели борщ. Мама чихала и прикладывала к синему носу платок. От чеснока катились слезы.

Вдоль пышащей жаром печки была натянута веревка, с которой свисали наши трусы-штаны-рубашки.

— Во что же мне вас завтра одеть? — охала бабушка, поглубже проталкивая смятую газету в папин сапог.

Мы с мамой посмотрели на отца. Он подошел к веревке и сжал синий фланелевый рукав моей рубашки. Несколько капель воды упало в одну из лужиц на светло-коричневом деревянном полу.

— Если дождя не будет, я вас утром подниму, — сказал он.

Бабушка побежала раскладывать ватные одеяла.

Утром меня разбудило солнце.

Мы уезжали через день.

Перед отъездом отец взял колун и в щепки покрошил у сарая дрова. Счастливая бабушка взад вперед бегала в подпол за трехлитровыми банками с солеными огурцами и маринованными помидорами. Каждую она оборачивала газетой, чтоб не разбились. У нас получилось пятьдесят сумок, или около того. На предложение захватить картошечки отец заскрипел зубами.

Он потом неделю не мог разогнуть спину.

А через месяц наступило то, последнее, лето.

* * *

Заднее колесо заносит со свистом. Я спрыгиваю на ходу, бросая велик в траве. Бабушка сидит под яблоней на деревянном ящике, сжимая в руке косу.

— Ба, я купаться на озеро!

— Вода холодная, ногу сведет.

Я закатываю глаза.

— Жара, все купаются, ба.

— В жопе жара. Один на озеро не ходи.

Я подхватываю с земли хрустящую зеленую антоновку.

— Я с Ванькой.

— Не связывайся с деревенскими.

Бабушка считала, что деревенские научат меня «жрать водку».

— Утонешь, что я отцу скажу?

Огрызок яблока летит через соседский забор.

— Клубничку сорви, Алешенька. Последняя в этом году.

Она с усилием отрывается от ящика, опираясь на косу. Я сдергиваю с бельевой веревки полотенце.

— Долго в озере не сиди, хозяйство застудишь! — слышу я вслед.

— Ну ба!

Я оглядывался на бегу, бабушка стояла сгорбленная, в своем вечном выцветшем халате. Позади изломанный ствол антоновки, покрытый растрескавшейся корой, похожей на пересохшее русло реки. Нижний толстый сук откололся вдоль ствола и был подвязан к яблоне полосой старой простыни. Снизу, как костыль, бабушка подставила доску.

* * *

Окно веранды было покрыто инеем. В углу висела прошлогодняя паутинка. Ноги мои заледенели, но сейчас бабушка не подсовывала мне тапки.

Первый раз я видел ее в торжественном бархатном платье. Платок тоже был черный, и завязан узлом под подбородком. Крошечные усики темнели над упрямой верхней губой. Пальцы рук переплетены на животе. У нее единственной на летней веранде не шел изо рта пар.

Отец поцеловал ее в лоб и выдохнул на меня:

— Попрощайся.

Я не мог сделать шаг, глотал горькие слюни, меня тошнило от разлитого в воздухе аромата дешевого одеколона. 

За спиной зашептали, что земля на кладбище окаменела, землекопы уговорили три бутылки пшеничной и лыка не вяжут. Отец зарычал, как собака, и убежал на кухню, расталкивая обступивших гроб.

Ближе бабушки у меня никого не было, но я так и не сдвинулся с места, не наклонился к ледяному лбу. Деревенские тетки подвывали, а я зажал руками лицо и не понимал, где мои слезы. 

Мысли метались — то мне казалось, что обитый черным сатином деревянный ящик упадет со сдвинутых лавок, то я гадал, придется ли нести его с мужиками на плече. 

Я не скорбел как положено. Сердце защемило так, что я не мог дышать. Я почувствовал, что оно треснуло вдоль, как высохшая яблоня в бабушкином огороде.

Хоронил я не бабушку, а отколовшееся от жизни детство.

Купить книгу целиком