Слава Пилотов. Рассказы

Мы продолжаем публиковать рассказы Славы Пилотова в рубрике Книга с продолжением.  Напомним, что эту рубрику мы специально сделали для российских читателей, которые лишены возможности покупать хорошие книжки хороших авторов. Приходите каждый день, читайте небольшими порциями совершенно бесплатно. А у кого есть возможность купить книгу полностью — вам повезло больше, потому что вы можете купить книгу Славы Пилотова в нашем Магазине.

Читайте, покупайте, ждем ваши комментарии!

Редакция Книжного клуба Бабук

ДОСТОЯНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

В ноябре Андрею не повезло дважды. Во-первых, с самим ноябрем. Летом дневную смену вырабатывали с шутками-прибаутками, а теперь долбишь мерзлую землю, долбишь — что лопатой, что вилами — все ладони в кровавых мозолях, а толку никакого.

Во-вторых, в этом месяце в пару ему достался пожилой пианист Иосиф. До обеденного перекуса щуплый Иосиф худо-бедно налегал на черенок, а после валился на схваченную жестким настом траву, словно придавленный нависшей над полем тучей. Иосиф разговаривал со свинцовой тучей, нещадно картавя:

— Почему не загнать сюда трактора? Экскаваторы? Ради чего они принуждают людей с высшим образованием ковырять лопатой землю?

— Они хотят сломать нас, — пояснил Андрей.

Он стоял на дне траншеи, и его голова была на одном уровне с лежащим на заледенелой корке Иосифом.

— Я сломан, — подвел трагическую черту Иосиф.

Нос у него был с заметной горбинкой, как у древнеримского императора.

— Если мы не выработаем норму, нам урежут паек, — напомнил Андрей.

— У меня нет аппетита.

Иосиф спрятал кисти рук в рукава ватника, а потом запихнул в карманы. Андрей стоял перед напарником с лопатой наперевес. Так, три глубоких вдоха, чтобы не сорваться в крик. Самое подлое в трудовом лагере было — коллективная выработка. В одиночку, хоть убейся, не перекидаешь нужные десять кубов.

— В этом месяце мы — бригада, — сказал Андрей, вышвыривая из траншеи ком земли. — Они так всегда делают: стравливают нас между собой, а потом ломают поодиночке… Запомни, мы должны держаться друг за друга.

Это он себе говорил, не напарнику.

* * *

Политических не селили в общих бараках, чтобы честных людей не смущали. У Андрея была отдельная комнатушка, а соседа ему меняли каждый месяц.

— Танцуй, Иося!

Он вломился в барак, бережно прижимая к животу теплый сверток. Распластавшийся на нарах Иосиф едва повернул голову. Андрей вытащил сверток из-за пазухи, и крохотная комнатушка наполнилась запахом вареной рыбы. Иосиф подскочил с круглыми глазами, начал раскладывать на низеньком столике две миски, мятые алюминиевые кружки, ложки… Андрей бухнул из кармана телогрейки на стол пластиковую бутылку с чаем, а затем, торжествуя перед напарником, выковырял из другого кармана кубики сахара и полбуханки черного.

— Неужто Арина расщедрилась? Но мы же не дали выработку… — всплеснул руками над их богатством Иосиф.

Арина была поварихой, следившей за распределением лагерных пайков.

— Уметь надо, — подмигнул Андрей, отогревая пальцы над буржуйкой.

— Только не говори, что у тебя с ней... — Иосиф прикрыл ладонью рот.

— Мы не в таком отчаянном положении, — расхохотался Андрей.

Арина, полная розовощекая тетка, выделяла крепкого Андрея из толпы зеков. Но вступать в отношения за еду?.. Не настолько он себя перестал уважать.

Они уселись на деревянные чурки и застучали ложками. Сожрав порцию, Иосиф облизал миску и заладил свое любимое: «Вот этим рукам в Берлине весь зал стоя аплодировал…» Закатив глаза к закопченному сажей потолку, Иосиф рассказывал, как его трижды вызывали «на бис», а потом предложили бессрочный контракт. Его кисти были Рахманиновские.

— Ты хоть знаешь, кто такой Рахманинов, Андрей?! Посмотри какой размах кисти, на полторы октавы! И пальцы — воздушные, гибкие…

Андрею надоело Иосино хвастовство, и он выставил свои ладони, сбитые в кровь:

— А вот эти руки сегодня пахали за двоих…

С лица Иосифа слезло блаженное удовольствие. Он ухватился за свои жидкие волосенки.

— Ты не понимаешь! Мозоли, бог с ними, но если воспалятся суставы, то все — каюк! Пойми, наконец, Андрей, это не руки, это уникальный инструмент! Мои руки —  достояние человечества!

Он тряс руками перед лицом Андрея. Кисти у щуплого Иосифа и правда были необычные — гигантские и волосатые, как будто приделанные от орангутанга.

— Это ты не понимаешь, — терпеливо сказал Андрей, размешивая в кружке сахар. — Мы с тобой сдохнем с голоду. Нас вместе с твоим инструментом закопают в нашей же траншее поверх уложенного оптоволокна. И не будет никакого Берлина, и никаких аплодисментов.

Иосиф от слов Андрея как будто съежился.

— Достояние человечества… — повторил он, как заклинание.

Поднявшись с деревянной чурки, пианист побрел к нарам, там повалился и отвернулся к стенке.

— Что же ты за границу не уехал, раз ты такой гений? — поинтересовался в сгорбленную спину Андрей.

— Да я не был никогда против власти, — вздохнул Иосиф. — Кто же знал, что этот каток по невинным людям поедет…

Андрею хотелось как-то ободрить пианиста, но, как только он поднялся, в натруженную поясницу стрельнуло. Отдышавшись, он собрал грязную посуду и пошел споласкивать на двор.

* * *

Игорек сидел за столом, листая электронный планшет. Фуражка с двуглавым золотым орлом служила для планшета подставкой. Андрей стянул с головы ушанку и остановился посреди кабинета.

— Осужденный «Шестнадцать ноль два двадцать семь». Государственная измена. Десять лет исправительных лагерей, остаток срока — пять полных лет, — скороговоркой доложился он.

— Что ты как неродной? Садись, — сверкнул щербатым зубом Игорек.

У него в кабинете была демократия.

Андрей присел на стул напротив начальника лагеря, теребя ушанку в руках.

— Как живется? Жалобы есть? — завел стандартную песню Игорек.

— Одни благодарности, — как обычно ответил Андрей.

— Ты зря паясничаешь, — упрекнул Игорек. — Я тебе плохого не желаю. Веди себя по-человечески, и я тоже буду по-человечески.

— Так точно, товарищ подполковник.

Воспитательные беседы с начальником лагеря проходили каждый понедельник, и все чекистские подкаты Андрей знал наперед.

Игорек полистал электронные страницы.

— Наше предприятие тянет суверенное оптоволокно от Калининграда до Чукотки, — сказал он. — Можно сказать, нанизывает страну на единый кабель. Ты масштаб проекта осознаешь?

— Осознаю.

— Если осознаешь, то норму почему перестал вырабатывать? — прищурился Игорек.

— Так ноябрь же, — пояснил Андрей.

— Другим ноябрь не помеха. Ты с кем в одной бригаде?

— С пианистом.

— А, тогда понятно, — осклабился Игорек. — И как тебе с еврейчиком работается?

С дыркой вместо переднего резца он напоминал шпану из дворовой банды. Так и подмывало поинтересоваться: раз ты начальник целого лагеря, чего себе зуб не вставишь?

— С еврейчиком норм, — ответил Андрей.

— Подрывные разговоры не ведет?

— Не слыхал.

— Евреям верить нельзя… Если вдруг услышишь…

— Доносам не обучен, — отрезал Андрей.

— Ишь ты какой… А про взаимозачеты слыхал?

Андрей кивнул. О новом эксперименте гудели лагеря от Урала до Сахалина. За донос на товарища применялся взаимозачет: товарищу добавляли к сроку, скажем, три года, а у доносчика вычитали.

— А у тебя правда миллиард был? — спросил вдруг Игорек.

— Ну, это как считать. Вместе с акциями и с имуществом, наверно, был.

Глаза у Игорька затуманились.

— Это сколько ж можно тачек на миллиард купить! И самолет свой?

— Самолет в аренду дешевле.

— Вот ты фрукт, — хохотнул Игорек. — На золотых унитазах сидел, а теперь, значит, лопатой землю ковыряешь…

— Ковыряю.

— А мог бы запросто срок скостить…

— Ты думаешь, что теперь все кинутся строчить доносы друг на друга? — не выдержал Андрей. — Плохо ты людей знаешь!

Начальник лагеря моргал на него, будто пытался осмыслить шутку.

— Ты что, домой не хочешь? — уточнил Игорек.

— Домой — хочу, — взял себя в руки Андрей, — а доносы писать не буду.

* * *

Андрей растолкал Иосифа затемно.

— Пошли на завтрак.

Шли между бараками, глядя в землю. Свежий снежок поскрипывал под сапогами, фонари не горели. Андрей давил в себе неприязнь. Что толку злиться на пианиста? Тоже мне Рахманинов выискался: спятил со своими уникальными руками. Столовка чернела в самом конце улицы, возле здания администрации. Со всех бараков стекались фигуры в телогрейках.

Они припозднились. В просторном зале стояло чавканье. На длинных столах коптили свечи. За столами на лавках плечом к плечу сидели люди в телогрейках, отбрасывая уродливые тени.

— Забей места, — поручил Андрей Иосе, а сам с двумя мисками пристроился в очередь.

На раздаче заправляла та самая Арина. Андрей сглотнул слюну и, выдавив улыбку, протянул поварихе обе тарелки. Та привычно окунула половник в дымящуюся кастрюлю с кашей, но потом сдвинула брови:

— Показывай отметину.

Андрей развернул тыльной стороной запястье. Туда ставили синий штамп: «10к», если пара вырабатывала десять кубов за смену.

— Там опять ничего нет, — сощурилась Арина.

— Как нет? — притворно удивился Андрей. — Опять стерлась, что ли?

— Ты меня за дуру держишь?

— Очередь не задерживай! — потребовали сзади.

Арина достала половник и шлепнула в каждую миску на самое дно.

— Ну, Арин, — заканючил Андрей.

— Что «Арин»? — передразнила повариха. — Норму за вас, бездельников, кто будет делать?

Но зачерпнула из кастрюли еще раз, уже как следует, и доложила с горкой.

— Как Верочка? Удалось от армии отмазать? — спросил Андрей, чтобы выразить благодарность, и поскакал к Иосе.

Как только Верочке, дочке Арины, исполнилось четырнадцать, ей пришла повестка. Арина бурчала: «Ладно бы на три года призвали, как было раньше… А за шесть ты родную мать забудешь».

Отмазать от призыва по здоровью Верочку не вышло, уж слишком цвела. Да и ценник врач Арине выставил не по карману.

«Может, на отсрочку по беременности переключиться? — размышляла Арина, приглядываясь к дочке. — Бедра и грудь — вполне…»

* * *

Следующей ночью намело сугробы. Снег был влажный, липкий, лез в сапоги.

Андрей с Иосей вымотались, пока добрели до траншеи. Стало ясно — сегодня не до выработки: дожить бы до вечера, и слава богу.

— Ты только не сдавайся, Иось, — попросил Андрей. — Они только и ждут, что мы сдадимся!

— Мне пять лет лагерей осталось, — сказал Иося, глядя на свои ладони. — За пять лет эти руки превратятся в деревяшки.

— Это только кажется, что надежды нет, — звякнул лопатой о камень Андрей. — А она есть, поверь мне! Я пока свой миллиард заработал, знаешь сколько раз отчаивался? Было время, я остановку метро шел пешком, чтобы пять копеек сэкономить, а через десять лет — хоп! — и миллиард.

— Ну и где теперь твой миллиард? — неприятным голосом спросил Иося.

— Будет еще миллиард, — убежденно сказал Андрей. — И полный зал в Берлине тоже будет, Иося! Они думают, что их власть навсегда. А она не навсегда. Наступит день, она закончится! Что ты так смотришь?! Говорю тебе: раз, и закончится! Внезапно! Это всегда внезапно происходит, понял?!

Иося смотрел на него глазами затравленного хорька.

— Поднимайся, Иося, пока задницу не отморозил. Дай руку. Дай руку, говорю! Не сиди потный на морозе — воспаление легких подхватишь. Да у тебя полные сапоги снега! Ну-ка вытряхивай, пока ноги не промочил!

Андрей без остановки нес какую-то чепуху. Ему казалось, если он перестанет говорить хоть на секунду, то у хилого Иоси закончится батарейка, и тогда — все, каюк…

— Что ты со мной возишься? — спросил Иося, глядя исподлобья.

— Да на фиг ты мне сдался, Рахманинов? — весело хохотнул Андрей. — Мне бы руки твои спасти — достояние человечества.

Иося вдруг повалился на снег.

— Иось, ты чего? Пальцы отморозишь!

Пианист лежал, уткнувшись горбатым носом в сугроб и зажав громадными ладонями глаза. Плечи его вздрагивали.

Вечером у Иоси поднялся жар.

* * *

— Осужденный «Шестнадцать ноль два двадцать семь». Государственная измена…

— Да перестань ты тараторить, — перебил Игорек. — Садись.

Андрей присел напротив начальника.

— Жалоб нет, — сказал он. — Масштаб осознаю. Подрывные разговоры не слышал.

— Паясничаешь, — упрекнул Игорек, листая картинки на планшете.

— Немного, — признался Андрей. — Но стараюсь по-человечески…

Игорек развернул к нему экран планшета.

— Твоя?

С экрана заразительно улыбалась загорелая девушка в открытом серебристом купальнике. И дата поста была свежая.

           — Моя, — пересохшими губами ответил Андрей. — Бывшая.

— Дай угадаю: когда тебя посадили, она тебя предала.

— Нет, — подумав ответил Андрей. — Не предала, а сделала рациональный выбор.

— А рядом кто? — спросил Игорек, ткнув пальцем в молодого спортивного мужчину в летнем пиджаке.

— Это Костян.

— Который на тебя донос написал?

— Тот самый.

— Из-за нее?

— С чего ты взял? — удивился Андрей, — Из-за бизнеса. Мы с ним партнерами были, а потом Костяну приспичило мою долю отжать. Написал в следственный комитет, что я — иностранный шпион.

— А ты не шпион?

Андрей расхохотался.

— Да я языков-то иностранных не знаю.

— Значит, Костян у тебя и бизнес отжал, и жену? — уточнил Игорек, раздвигая по экрану большой и указательный пальцы.

Загорелое бедро вытянулось на весь планшет.

— Слюной не капни.

— Что?..

Слава богу, что Игорек не расслышал.

— Ты считаешь, что она должна была, как жена декабриста за мной в Сибирь ехать? — сказал Андрей. — Ей-то за что жизнь ломать? Пусть будет счастлива.

— Да она просто светится от счастья, — ухмыльнулся Игорек, сверкнув своей мерзкой выщерблиной.

* * *

— После ужина поговорить надо, — одними губами сказала Арина и шлепнула половником по миске.

— У меня там Иося последние легкие отхаркивает, — растерялся Андрей.

— Да не подохнет твой Иося…

После ужина Андрей дождался, пока зэки разбредутся по баракам.

Они вышли с Ариной во двор. Не переставая сыпала ледяная крупа. Чернели рядами бараки. Фонари вдоль заметенной улицы стояли мертвые. На подстанции опять была авария, и говорили, что надолго — трансформатор под замену.

— Курить будешь? — повариха протянула сигарету.

— Здоровье берегу, — сказал Андрей. — Чего это ты такая щедрая?

Арина закурила.

— Как тебе моя Верочка?

— Замечательная у тебя дочка, — искренне сказал Андрей.

Девчонка была смышленая, добрая. И хохотушка невозможная.

— Раз замечательная, тогда слушай…

Андрей слушал и искал на розовом лице поварихи тень улыбки. Ну не всерьез же она хочет, чтобы…

— Четырнадцать лет… Рано ей, побойся Бога, — сказал он. — Да и мне почти сорок, как я могу с ребенком…

— А чего рано-то? — удивилась Арина. — В армию не рано, а детей рожать рано?

— В лагере ко всякой дикости привыкаешь, но на такое… Не могу я взять в жены четырнадцатилетнюю девочку. А с чего это ты именно меня в женихи сватаешь?

— Да потому что ты — конь, — очень просто сказала Арина.

Она выдохнула на Андрея сигаретный дым, оглядывая с ног до головы, будто и вправду приценивалась на рынке к породистому коню.

— Дочка у меня родная, абы кто нам не нужен. Я как гляну вокруг — сплошные уроды. Не для твоего же носатого Иоси я ее растила? За начальника лагеря выдала б ее, как бы не был наш Игорек последним бабником…

Вечером Андрей сидел на пеньке перед нарами. В буржуйке постреливали еловые головешки. На нарах дергался в бреду Иося.

— Я ничего против власти не имею, — жалобно вскрикивал он. — Я согласен! Согласен, только отпустите!

«Как люди ухитрились так оскотиниться? — копался в мыслях Андрей. — Как?»

На низком столике догорала свеча. Пахло дымом.

Иося открыл глаза.

— У меня руки… — жарко зашептал он Андрею в лицо. — Понимаешь? Если суставы воспалятся… Ты должен понять. Я обязан их спасти, любой ценой!

Андрей не мог понять, видит его Иося или продолжает бредить.

— Любой ценой, — успокаивал он пианиста. — Ты только не нервничай, Иося. У тебя белки полопались.

* * *

Иося выкарабкался, но после воспаления легких стал нелюдим, отгородился от Андрея. Поля замело, каждую утро приходилось откапывать вчерашнюю траншею от снега. За выработку сражались молча. Лопата со звоном отскакивала от каменного грунта, и вилы тоже. Каждый вечер в бараке Иося докрасна накаливал ладони над буржуйкой, гнул пальцы о стол, вытягивал их и разводил в стороны, разве что узлом не завязывал.

— Пора билеты в берлинскую филармонию продавать! — хмыкнул Андрей, но пианист шутку не оценил.

На завтраке Арина стояла со своей пятиведерной кастрюлей, поджав губы.

— Как Верочка? — спросил Андрей, показывая синий штампик на запястье.

— В армию забрали, — сказала Арина и с брызгами бухнула о его миску половник с перловкой.

* * *

Андрей стянул с головы ушанку.

— Осужденный «Шестнадцать ноль два двадцать семь». Государственная измена. Десять лет исправительных лагерей, остаток срока — пять полных лет…

— Всего у тебя — пятнадцать, — поправил Игорек. — а остаток — десять.

Андрею захотелось ущипнуть себя. Когда ему накинули пять лет лагерей?.. За что?! Должно быть, кошмар снится. Такого просто не могло быть.

— Вот так-то, — с удовлетворением сказал Игорек. — Плохо ты людей знаешь.

— Чего ты себе зуб не вставишь? — спросил вдруг Андрей.

Игорек на эту наглость не среагировал. Видимо, подумал, что Андрей спятил.

— Я-то думал, ты будешь допытываться — кто?..

Но Андрей уже и сам понял. Пять лет в лагере Иося не вынес бы. Руки его были достоянием человечества, и их надо было спасать. Любой ценой.

Был бы Иося рядом, Андрей задал бы единственный вопрос: как ты будешь с этим жить, Рахманинов?..

— Послушай в чем тебя обвиняют, — сказал Игорек, листая экран планшета. — «Говорил, что эта власть не навсегда. Что настанет день, когда она закончится». Твои слова?.. Поздравляю со второй государственной изменой. Не буду подсказывать, но ты можешь накатать на него встречное заявление. Он — жиденыш, так что еще неизвестно, чем дело закончится.

«Стравливают нас между собой, а потом ломают поодиночке», — подумал Андрей, а сказал другое:

— Известно, чем закончится. Ваш вождь подохнет. На следующий день лагерная охрана свалит, а ты будешь лежать на дне траншеи с проломленной лопатой башкой.

У Игорька отвалилась челюсть, и он слушал Андрея, не перебивая.

— А мне вернут мои миллиарды, и я буду лететь над облаками в бизнес-джете, на кожаном диване с бокалом мартини…

* * *

Самое удивительное, что случилось именно так, как предсказывал Андрей. И месяца не прошло, как он летел, откинувшись в кожаном кресле. За окном иллюминатора плыли розовые предрассветные облака.

— Принесите еще бокал мартини, — попросил он длинноногую загорелую стюардессу.

Ах, как она покачивала бедрами! Кого-то эти бедра ему напоминали… В горле у него пересохло.

— Почему в самолете так жарко? У вас что, кондиционер не работает?

Он ослабил узел галстука. Невероятная духота мешала насладиться моментом…

           Арина с Игорьком стояли возле нар. В бараке был собачий холод. Буржуйка прогорела прошлой ночью, а дров подкинуть было некому.

— Жар у него, — сказала розовощекая Арина, прикладывая ладонь ко лбу Андрея. — До утра не дотянет. А жаль, здоровый был, как конь. И как человек — забавный.

Игорек цыкнул зубом.

— Вот и каюк тебе, миллиардер, а понтов-то было… Должен признаться, что в последний раз я едва в штаны не наложил.

Он обернулся к двум зэкам в телогрейках, стоявшим позади.

— Как окочурится, тело в траншею снесите. Сапоги и телогрейку — на склад. Только смотрите мне, без людоедства! Я вас, злодеев, насквозь вижу…

Купить книгу целиком