Слава Пилотов. Рассказы

Мы продолжаем публиковать рассказы Славы Пилотова в рубрике Книга с продолжением.  Напомним, что эту рубрику мы специально сделали для российских читателей, которые лишены возможности покупать хорошие книжки хороших авторов. Приходите каждый день, читайте небольшими порциями совершенно бесплатно. А у кого есть возможность купить книгу полностью — вам повезло больше, потому что вы можете купить книгу Славы Пилотова в нашем Магазине.

Читайте, покупайте, ждем ваши комментарии!

Редакция Книжного клуба Бабук

ЖИЗНЬ КОРОТКА

Звонок. Открываю — на пороге известный драматург. Виктор Андреевич живет в квартире сверху. На нем домашние штаны с растянутыми коленками и футболка, пережившая все его премьеры. Седые волосы за ушами топорщатся перьями. Он выглядит, как актер на репетиции; сейчас прольется монолог.

— У вас… — он вдыхает так, что ноздри дрожат, — кофе?

Я приподнимаю кружку.

— Только заварил. Хотите?

— Я вообще-то… — он понижает голос и заглядывает мне за спину, словно боится там кого-то обнаружить, — по делу. Пары яиц не найдется? Леночка… — он делает паузу и чуть улыбается уголками губ, — пирог затеяла.

Леночка, она же Елена Николаевна — жена Виктора Андреевича.

Я увлекаю его на кухню.

— Она сама рвалась спуститься, — поясняет он на ходу, — но я подумал: вы ж в одних трусах по квартире ходите.

Я усаживаю Виктора Андреевича за стол и наливаю чашку кофе.

— Когда премьера? — интересуюсь я, распахивая холодильник. — Виктор Андреевич, яиц нет, зато…

Я ставлю на стол банку земляничного варенья. Полупрозрачное варенье светится на солнце, как янтарь.

— Две недели до, — говорит он с таким видом, словно ему через две недели рожать. — Работы непочатый край.

А сам облизывается на варенье.

— Вы полагаете, в жир не пойдет? — сомневается он, когда я вручаю ему ложку.

— Убежден! Мозг пожирает сахар, как лев — мясо. К премьере подойдете на пике формы!

— Вам хорошо, Сережа. У вас вон… — он обреченно вздыхает, — кубики на животе.

И решительно хватает ложку.

Вообще-то жена запрещает ему сладости, но мы с Виктором Андреевичем делаем это тайком. Они с Леночкой — идеальная пара. Зачем друг друга расстраивать?

* * *

Дружим мы со знаменитостью с прошлого лета, когда я переехал в новое жилье. Недели не прошло, как с потолка в коридоре хлынуло — вода била по итальянскому паркету, как по барабану. Я бросился наверх. Дверь у соседей была распахнута настежь, а по квартире носился пожилой человек в растянутой футболке с всклокоченными волосами, умоляя о помощи. Он не знал, как перекрыть воду в стояке. Сначала я подумал — сумасшедший. Потом выяснилось — драматург.

Вечером — звонок. На пороге женщина, полная решимости и надушенная так, что у меня защекотало в носу. Она заранее вдохнула и открыла рот, но мои красные семейные трусы в горошек сбили ее с толку.

— Я хотела бы… посмотреть… — произнесла она, будто забыла зачем пришла.

— Ни в чем себе не отказывайте, Леночка, — сказал я, приглашая ее в свою затопленную квартиру.

Я догадался, что это жена драматурга. Пока я перекрывал стояк в их квартире, Виктор Андреевич все уши мне прожужжал про свою Леночку.

— Вы, наверно, собираетесь на нас в суд подать? — поинтересовалась она, осматривая набухший в коридоре паркет.

— Даже не надейтесь, — отверг я ее предположение. — Потом в новостях напишут: «Прохвост-бизнесмен развел на бабки известного драматурга». Дешевой рекламы за мой счет захотели? Ну уж нет, достаточно того, что у меня по вашей милости итальянский паркет погиб.

Ее плечи опустились.

— Давайте я хоть помогу прибраться.

— Хотите, я трусы сниму, чтобы ими воду собрать?

Лена прыснула в кулачок.

— Простите нас… — вздохнула она. — У мужа всегда так…

— Руки из жопы, — подсказал я.

Она развела руками.

В порядке извинений меня позвали на дачу. Дача драматурга оказалась построенной при царе Горохе, а сад зарос крапивой, зато я был представлен дочери Виктора Андреевича — студентке Елизавете. Елизавета носила в носу колечко, и одета была вызывающе — маечка в прозрачную сетку, рваные джинсовые шортики и больше ничего. Чудесный вид с любого ракурса.

— Елизавета, милая, проводи гостя на веранду! — попросил Виктор Андреевич.

Елизавета пошла передо мной, покачивая бедрами. Поднявшись по ступенькам летней веранды, она нарочито небрежно кивнула на ротанговое кресло возле стены, сама же плюхнулась в другое, в углу. Она закинула ногу на ногу и уставилась на меня. Сетка ее майки чуть дрожала при дыхании, то пряча, то показывая коричневые девичьи сосочки. Удивить меня ей было нечем. К тридцати годам через мою постель прошла вереница голых бесстыдниц, но я был, как охотничья собака — при виде добычи принимал стойку автоматически.

Несколько секунд мы разглядывали друг друга — нагло, без церемоний, как два игрока перед первым ходом.

— Чем занимаетесь, Сережа?

— Логистикой.

Она подергала себя за колечко в носу.

— Это как?

— Перемещаю в пространстве китайское барахло, — пояснил я.

В это время на веранду вернулся взмыленный Виктор Андреевич с охапкой листьев в руках.

— Чаю! Чаю скорей! Чувствуете, как смородина пахнет?

Он закатил от удовольствия глаза.

— Папа, представляешь, Сережа занимается логистикой! — сказала Елизавета таким тоном, будто я был, как минимум, космонавтом. — Перемещает в пространстве китайское барахло.

Виктору Андреевичу перекосило лицо. Тратить свою жизнь на китайское барахло?! Это было за рамками понимания.

— Где же Леночка? — спохватился он, заваривая чай. — Это ж ее идея была Сережу в гости пригласить.

— Мама перышки чистит, — усмехнулась Елизавета и кивнула головой в мою сторону. — Для красавчика старается.

Виктор Андреевич пропустил ее неуместный намек мимо ушей и немедленно вовлек меня в беседу о французских импрессионистах второй половины девятнадцатого века.

Мои представления о Моне и Ренуаре были отрывочны: какие-то бедолаги из подвалов. Виктор Андреевич же считал парижских кокаинистов полубогами. Он метался по веранде, как лев по клетке, выдыхая слова:

— Кувшинки лежат на воде… Живые, распустившиеся… Зная, что век их короток…

На меня напала зевота. Елизавета из своего угла откровенно потешалась, глядя, как я клюю носом. Жена драматурга подливала нам чай. Леночка вышла в свет при параде: яркие губы и напудрена. Пудры для живого человека, пожалуй, было с избытком.

— Понимаете, Сережа, завтра кувшинки увянут… Но именно поэтому! — последнюю фразу Виктор Андреевич выкрикнул так внезапно, что я подскочил в кресле. — Именно поэтому сегодня они вдвойне прекрасны! В этом и заключается невероятное совершенство жизни!

Он застыл передо мной с поднятым вверх пальцем.

— Мальчики, давайте я вам еще чайку подолью, — предложила Елена Николаевна и незаметно отодвинула подальше от мужа сахарницу.

Когда-то она была хороша собой, да и в свои нынешние пятьдесят… Предлагая чай, Леночка подняла глаза. Мы пересеклись взглядами лишь на секунду, но… Глаза не могут скрыть — под блеклой Леночкиной красотой скрывалась бездна тоски. Я честно признался, что меня от чая разморило на жаре, а Виктор Андреевич и вовсе не замечал жену. Он снова закричал:

— Импрессионисты нарушили все каноны того времени! Это была подлинная смелость!

И тут вдруг сидевшая в углу Елизавета поднялась со своего кресла, вытянулась, как кошка, и заявила:

— Я тоже хочу нарушить каноны. Сережа, хотите, я станцую для вас приватный танец?

Она развратно подмигнула мне, завернула перед собой одну ножку коленкой внутрь и поправила лямочку на плече.

Леночка застыла с чайником.

— Как мне самому в голову не пришло? — сказал я, принимая вызывающий тон Елизаветы. — Но при родителях… неловко.

— Попросим их выйти. Или вам больше нравится папина лекция? Выбирайте, импрессионисты или стриптиз?

— Однозначно стриптиз, однако… — я смерил девушку глазами. — Вам с себя и снять-то нечего.

Мы оба расхохотались, а ее родителей будто и не было.

Понятное дело, поднялась буря.

— Что ты себе позволяешь при отце? — потребовала объяснений Леночка.

— Что? — издевательски уставившись матери в лицо, уточнила Елизавета.

Леночка задохнулась от возмущения.

— Отец все тебе в жизни дал… Если бы не он, тебя бы из института поперли…

— И что теперь?

— Неблагодарная!

Виктору Андреевичу стало неловко от выворачивания семейного белья, и он попытался вмешаться.

— Перестаньте…

— Посмотри на нее — ничего святого! Что хочет, то и делает! — призвала Леночка мужа в союзники, но тот откликнулся слабо:

— Ну, вся молодежь так одевается. Им кажется, что мы жили неправильно.

— Но кольца в носу не у всех!

Виктор Андреевич развел руками.

— Она же как та стрекоза, только для себя живет!

— Уж лучше для себя, чем как ты, — немедленно уколола в ответ Елизавета.

— Что со мной не так? — захлопала ресницами Леночка.

— У тебя собственной жизни вообще нет, — прошептала Елизавета так, чтоб все услышали. И добавила, как плеткой хлестнула: — Прислуга.

Подбородок Леночки задрожал.

— Всю жизнь: «Витя, вот твои носочки. Витя, ты поел?» Разве не так?

Леночка сбежала, стирая тушь. Следом веранду покинула Елизавета, на прощание отправив мне воздушный поцелуй. Виктор Андреевич остался стоять, сжимая кружку с чаем, как спасательный круг.

— Молодежь имеет право на эпатаж, — сказал он с кислой улыбкой. — Мы с вами обязаны выпить бутылочку кьянти.

* * *

Кьянти разбередило Виктору Андреевичу душу. Я узнал, что в театре закончилась свобода и царствовал госзаказ.

— Посредственности! — проклял он департамент культуры, обращаясь к облепленной мошкарой лампе под потолком веранды. — Имитаторы смыслов!

Его гневный голос разлетался по ночному саду. В траве наперебой трещали невидимые цикады.

— Как они не понимают? Из прилепщины не родится ничего, кроме человека с маузером!

— А почему бы не написать то, что они хотят? — спросил я, подливая драматургу в бокал. — Сделайте патриотично, пусть подавятся.

Он резко поднялся с кресла и вытянулся передо мной, как перед дуэлью.

— Искусство, молодой человек, призвано создавать гуманистические идеалы! — отчеканил он, как в граните высек.

— Кому нужны ваши идеалы? — удивился я, отгоняя надоевших комаров. — Главная проблема современных людей — скука. Мы пресыщены. Хлеба и зрелищ у нас хоть жопой жуй, а радости нет. Развейте скуку, и бюджеты потекут рекой, а публика будет носить вас на руках.

— Не подменяйте смыслы! — выкрикнул он. — Искусство учит человека жить по совести! Жизнь слишком коротка, Сережа, чтобы позволить себе быть циничным.

— Вот именно потому, что жизнь коротка, надо успеть схватить по максимуму, — возразил я.

Он схватился за голову.

— Без идеалов человечество вернется в первобытное состояние. Снова будем убивать друг друга за самок и за кусок хлеба.

— Я не собираюсь убивать вас за самок, Виктор Андреевич.

— Перестаньте называть меня Виктор Андреевич! — он чуть не выплеснул на меня свой бокал. — Я — Витя! И я вижу людей насквозь. Зачем вы хотите казаться хуже, чем вы есть? Вы — светлый человек, Сережа.

Тут на веранде появилась Леночка и объявила, что мы достаточно насвинячились.

— Марш по кроватям! Витя, я тебе на втором этаже постелила.

— Но…

— Никаких но! Ты пьяный храпишь хуже сапожника! Господи, да ты на ногах не держишься!

— Леночка, милая…

— Спать будешь отдельно — не обсуждается! А вам, Сережа, я постелю в гостевом доме. Сейчас только Витю уложу.

* * *

Утром на кухне забился слив в раковине. Я взял разводной ключ, а Виктор Андреевич повез Елизавету на станцию. У той была сессия на носу. На прощание оторва стрельнула в меня бесстыжими глазами.

Я лежал на спине под раковиной, возясь с прикипевшей гайкой, когда раздался тихий голос:

— Лиза права. Я всю жизнь для Виктора Андреевича была прислугой.

В проеме двери стояла Леночка — в японском халатике с розовыми цветами, волосы собраны, без следов макияжа. Немного увядшая гейша.

— Все житейские заботы на себя взвалила, а сама… — она говорила в пустоту перед собой. — У меня же ничего своего — ни друзей, ни интересов. С ним как с ребенком… Витя даже такси не умеет вызвать. Спросите его ради смеха, сколько хлеб стоит.

Она усмехнулась одними губами.

— По утрам свежие носочки на стуле. Он уверен: они с неба падают. Гении, они знаете какие беспомощные? Если бы родная дочь мордой не ткнула, я бы… Как пелена с глаз упала, Сережа. Так больно: пятьдесят лет, а словно и не жила…

* * *

…Виктор Андреевич вдруг вспоминает, что Леночка ждет яйца для пирога. Он одним глотком допивает кофе, закатывает глаза и облизывает ложку от земляничного варенья.

— Вечером заглядывайте к нам. Леночка обещает яблочный пирог. «Сережин любимый», — так и сказала.

— Приду.

Он бросает взгляд на часы и вскакивает:

— Побегу! В театре дым коромыслом.

Я киваю. До премьеры две недели.

Он прощается сначала на кухне, потом в коридоре, потом, уже выйдя на лестничную клетку, вспоминает:

— Вам, кстати, Елизавета привет передавала.

— Ей тоже передавайте. У вас красавица-дочка, Виктор Андреевич.

— Вертихвостка, — бурчит он под нос и уходит.

Проходит минут десять.

Звонок в дверь.

Леночка. Накрашена, напомажена.

— Впустишь?

Не дождавшись ответа, она с силой упирается мне ладонью в грудь, отодвигает и заходит в квартиру. Шлейф духов тянется за ней в коридор.

— Витя ушел на работу, — говорит она, хотя я не спрашивал.

— У него премьера, — говорю я. — Ничего, что я в одних трусах?

Она подходит ко мне вплотную и запускает обе руки под резинку моих трусов.

— Обожаю трусы в горошек, — говорит она, врезаясь ногтями в мои ягодицы.

— Разве так можно? — качаю я головой в притворном изумлении.

— Надо хватать жизнь по максимуму, — отвечает она, впиваясь губами в мои губы.

— Ничего святого… — вставляю я между поцелуями. — Что хочет, то и делает…

* * *

Да, тогда на даче мы и стали любовниками. Уложив захмелевшего Виктора Андреевича, Леночка принесла в гостевой дом подушку и одеяло.

Видит Бог, у меня и в мыслях не было совращать жену нового друга.

Впрочем, подробности никого не касаются. Скажу лишь, что были отброшены все приличия. Ее как будто тридцать лет держали на сухом пайке.

После она рыдала, зарывшись в подушку:

— Вот я такая…

— Ну и чудесно, ну и хорошо, — гладил я ее по спине.

Морали тут нет. Я никому не желаю зла, тем более друзьям.

Почему я вспомнил эту историю?

Недавно я оказался в метро. Поразительное дело, сколько там женщин с тоскливыми глазами, точно, как у Леночки. Они спускаются по эскалатору, глядя в пустоту. Веки их неподъемны, морщины напоминают рубцы на сердце. Они устали ждать.

Что касается великого драматурга и его Леночки, то мы давно потерялись. Не знаю, живы ли они. Надеюсь, Виктор Андреевич так никогда и не узнал, чем занималась его Леночка, пока он, отбросив цинизм, творил великое искусство во имя человечества.

Купить книгу целиком