Слава Пилотов. Рассказы

Мы продолжаем публиковать рассказы Славы Пилотова в рубрике Книга с продолжением.  Напомним, что эту рубрику мы специально сделали для российских читателей, которые лишены возможности покупать хорошие книжки хороших авторов. Приходите каждый день, читайте небольшими порциями совершенно бесплатно. А у кого есть возможность купить книгу полностью — вам повезло больше, потому что вы можете купить книгу Славы Пилотова в нашем Магазине.

Читайте, покупайте, ждем ваши комментарии!

Редакция Книжного клуба Бабук

ИМЕНА НА СТЕНЕ

Санаторий. Тихий час. В окошко бьется муха. Булькает кулер. Я залпом выпиваю стакан воды и выглядываю во двор: где там Танюша? Из окна четвертого этажа видны две мокрые скамейки, голые кусты, чернеет клумба. Пока пациенты отдыхают, Зинаида Степановна трет шваброй линолеум в коридоре. Пол у нас шахматный. Я прыгаю мимо нянечки по белым клеткам, не касаясь черных. С белой на белую, с белой на белую… До дальней стены и обратно к кулеру в гостиной. В стакан льется вода. Я запыхался, прыгая по коридору, а небо стало голубым. Оконное стекло холодит потный лоб. На скамейках во дворе искрятся капельки прошедшего дождя.

Где же она?!

Каблучки по лестнице… Тук-тук-тук-тук-тук!

— Таня! Танечка!

Я хлопаю в ладоши. Красная помада на ее губах.

— Как себя чувствуют пациенты, Иван Алексеевич?

Ради этой улыбки…

— Игорь не пошел на физиотерапию, — спешу отчитаться я. — Сатурация падала до семидесяти. И рыжая не в настроении.

— Рыжую зовут Света, — хмурится она. — Иван Алексеевич, вы же врач…

— Но Света рыжая!

— Человеку может быть неприятно, если его называют кличкой, как собаку.

Таня — психолог, она понимает, из-за чего бывают расстроены люди.

— А почему Света не в настроении? — она берет пластиковый стаканчик из кулера и подставляет его под струю воды. — Из-за Игоря?

— К ней мама не приехала. Простите…

— Что с вами, Иван Алексеевич? Если вам надо в уборную…

— Простите, — повторяю я, зажимая дыхание.

Надо бы объясниться: я выпил десять стаканов воды, пока ждал. Но время на исходе, и я по белым клеткам устремляюсь к туалету.

* * *

Не пойму, что Игорь за животное. Шея жирафа, пальцы скрючены, словно когти грифа, на спине — горб. Таня говорит, что врач с пациентом не могут быть друзьями, а вот мы с Игорем дружим, особенно по выходным. На выходные мама забирает рыжую Свету домой, и тогда у него появляется время на дружбу.

Я стучу в дверь, на которой нарисован микрофон. Игорь сидит на краю кровати. Из-под майки выпирают ключицы, на голове наушники. Игорь учится петь, как Эминем. Его комната так и называется: «Музыкальная».

— Послушай! — говорит он и включает на телефоне песню.

Когда в санатории был ремонт, рабочие забивали в стену гвозди. Узнаю звук.

— Если бы у тебя был всего один выстрел, всего одна возможность… — подпевает он. — Ох, какая мощь! Как тебе?!

Я зажимаю руками уши.

           — Пойдем погуляем, — предлагаю я.

Я помогаю ему перебраться с кровати на инвалидную коляску. Игорь легкий потому, что кости ничего не весят. Мы спускаемся на лифте. Я везу коляску по дорожкам, апрельские листочки на кустах пахнут сыростью. Из-под бугорков черной земли пробились красные и желтые тюльпаны. Зинаида Степановна никогда не улыбается, когда моет пол. Пол — это не важно, просто работа. А вот за клумбой она ухаживает почти как за человеком.

— У вас с рыжей… Ты делаешь ей подарки?

Игорю тоже семнадцать, но он выглядит старше. Таня говорит, что человек должен учиться принимать себя таким, как есть. Я принимаю, но вот если бы у меня были усы, как у Игоря… Из-за усов Игорь умеет с женщинами. По вечерам в гостиной, когда пациенты садятся перед телевизором, они со Светой устраиваются на диване. Волосы Светы похожи на лошадиную гриву, самое большое у нее — подбородок. Ее пухлые руки белее штукатурки на стене. Игорь держится пальцами за Светино запястье, как птица за ветку.

Когда я спрашиваю, делает ли он Свете подарки, Игорь скручивает шею назад:

— А почему ты спрашиваешь, Ваня? Уж не влюбился ли?

— Не Ваня, а Иван Алексеевич, — бормочу я, толкая коляску через лужу на асфальте.

Я смотрю, как большие колеса делают волны.

Как он догадался?!

— Простите, Иван Алексеевич, — горб передо мной трясется от хохота. —  Весь санаторий знает, что ты психологу Тане прохода не даешь.

* * *

Мы сидим с Таней в комнате с нарисованными на стене клоунами, я на кровати, она на стуле. Иногда мы так сидим, болтаем, смеемся, но в этот раз мне не до смеха.

Я спрашиваю Таню, есть ли у нее парень. Знаете, что она ответила? Что это нескромный вопрос. Я аж подскакиваю на кровати. Если бы у нее был парень, она бы так и сказала.

— Можно я бу… бу… Можно я буду твоим парнем?

Я редко заикаюсь, но тут моя жизнь зависит от ответа. Брови ее сдвигаются и делают полоски над переносицей.

— Иван Алексеевич, в санатории запрещены романы.

— Но у Светы с Игорем роман! — возражаю я.

— Они пациенты, а мы с вами сотрудники, — мягко говорит Таня.

— Лучше бы я стал не врачом, а клоуном, — злюсь я, глядя не на Таню, а на клоуна на стене.

У клоуна красный нос и улыбка до ушей. Он стоит, расставив руки и задрав голову на летящие над ним по дуге шарики. Шариков восемь. Когда-то я мечтал научиться подбрасывать и ловить шарики, как этот клоун.

Я шмыгаю носом.

Травников говорит, что я — впечатлительный. Травников знает, что говорит. Он у нас в санатории главный.

* * *

— Нытьем сердце не растопишь, — объясняет Игорь. — Девушкам нравятся крутые парни.

Я чешу в затылке. Стать крутым парнем... Это как?!

— Да проще простого! Спой. Станцуй. Напиши стихи, на худой конец.

Игорю легко говорить. Он почти Эминем, а я… На Новый год меня просили прочитать стишок в гостиной, но вторая строчка вылетела из головы. Легче было сквозь землю провалиться.

— Тогда позови ее на рок-концерт, — предлагает Игорь. — И подари цветы. Женщины обожают цветы.

Я таращусь на клумбу Зинаиды Степановны.

— Ты чего остановился, Вань? — снова оглядывается Игорь. — Рот закрой, ворона влетит!

— Что?

У меня перед глазами картина: мы сидим в первом ряду, я держу Таню за руку. Мои уши пылают, как костер. На Тане мое любимое платье — красное в белый горох. На ее коленях чуть ниже края платья — красные и желтые тюльпаны. Распахивается занавес… В груди жар: рядом с Таней я готов вытерпеть хоть самого Эминема. Но…

— У меня нет денег на концерт, — признаюсь я. — Я же пока стажер, а стажерам зарплата не положена.

Костер гаснет. Мечта расплывается, как будто я смотрю на нее через залитое дождем стекло.

— Да не ной ты! — цыкает языком Игорь. — А друзья на что?

* * *

Игорь крутится на своей коляске в гостиной и тычет по сторонам пальцами-когтями:

— Сцена будет перед телевизором! Зрители сядут на диване и креслах. Будем продавать билеты!

Продавать билеты?! А Травников разрешит?

— Погоди… — коляска вдруг замирает на пол-оборота. — Где мы колонку возьмем?

Мы пошли к Травникову.

Главный врач слушал нас, щурясь, как на больных. Потом он встал с кресла, прошел по своему кабинету, постучал пальцами по подоконнику и, глядя в окно, сказал: «Хорошо, я принесу из дома колонку. Только никаких билетов. И не шуметь, чтобы с других этажей не сбежались».

— Ура!

Мы с Игорем бросились обниматься.

* * *

Игорь сказал, что это называется «аншлаг».

В одно кресло присела Зинаида Степановна, другое едва не раздавила Светина мама. Сама Света пристроилась рядом на инвалидной коляске. Обе они были с копной рыжих волос и широкими подбородками: лошадь-мама, лошадь-дочь. Тане я сказал сесть на диване, а тихого Петю отправил за стулом в его комнату.

— Ты куда, Ваня? — спросил меня Травников, который стоял, прислонившись плечом к стене и скрестив на груди руки.

Я только махнул рукой: некогда объяснять, и рванул к лифту.

Начало концерта я пропустил. Когда я вернулся с охапкой тюльпанов, меня оглушили аплодисменты. Сначала я подумал, что все рады меня видеть, но зрители смотрели на Игоря. Тот сидел на коляске счастливый, вцепившись белыми пальцами микрофон. Он кланялся и кланялся, вытягивая шею и показывая горб.

Я направился прямиком к дивану, чтобы подарить Тане цветы. До мечты оставалось два шага, но я не дошел. Меня окружили. Трудно понять, чего от тебя нужно, когда люди перекрикивают друг друга.

Красная, как кирпич, Зинаида Степановна голосила: «Да что ж ты с этими уродами поделаешь!» Таня уводила ее от меня за плечи: «Я понимаю, что значат для вас эти цветы, но криком не поможешь». А Травников забрал мои тюльпаны, стараясь держать их так, чтобы кусочки мокрой земли с корней не падали на его блестящие ботинки. Он сказал, что концерт окончен и потребовал, чтобы Зинаида Степановна взяла себя в руки. Та схватилась ладонями за лицо. Когда Зинаида Степановна на меня кричала, я жмурился, а когда у нее затряслись плечи, мне стало ее жалко.

* * *

Мы снова сидим в комнате с клоунами на стене. Помните клоуна с восемью шариками? Он готов их поймать все до одного!

— Ваня, ты понимаешь, из-за чего Зинаида Степановна так расстроилась? — спрашивает Таня.

Я смотрю на клоуна с красным носом и пожимаю плечами. Вот если бы я научился жонглировать так, как он! Девушкам нравятся крутые парни...

— Ваня, ты устал? Ты меня сегодня словно не слышишь, — удивляется Таня.

Я все слышу и все понимаю: Зинаида Степановна ходила в магазин, покупала луковицы, копала лопатой землю… Для нее клумба в нашем дворе — память о сыне. Она не хотела, чтобы кто-то сорвал ее тюльпаны.

Вот что я не могу понять: разве цветы растут не для того, чтобы дарить их любимым людям?

* * *

Я сижу в коридоре на подоконнике, задрав коленки. Задранные ноги не мешают Зинаиде Степановне стучать шваброй под батареей.

— Что ж с тобой делать, — вздыхает она, елозя тряпкой по линолеуму. — Ты же не виноват в этой чертовой хромосоме. Но ты меня тоже пойми, Ваня… Что у меня осталось? Только имя на стене и вот эти тюльпаны… Я, наверно, никогда не смирюсь…

Голос ее прерывается. Она всхлипывает.

Я знаю: люди считают меня глупым, но я не глуп.

Зинаиду Степановну я простил, как только она перестала на меня кричать. Когда она кричала, она была злая, но теперь она снова добрая и несчастная. Она всегда несчастная, когда моет пол. Я советую ей не мыть пол.

— Разве нам хуже будет? — говорю я. — Линолеум все равно останется черно-белый.

Швабра замирает. Зинаида Степановна поднимает глаза, но смотрит не на меня, а как будто я прозрачный насквозь.

— Хуже не будет, — хрипло говорит она, вытирая рукавом халата лицо.

Я знаю, отчего у нее текут слезы.

В прошлом году ее сын занимал комнату с корабликом на двери. Комната эта находится в конце коридора, сейчас в ней поселился тихий Петя.

* * *

Вечерний обход. Я стучусь в дверь с корабликом. В комнате тоже нарисован парусник, только на полстены. Корабль висит на гребне волны. Паруса вот-вот лопнут. На палубе стоит капитан, расставив ноги и ухватившись за штурвал. Он смотрит на звездное небо. Одна из звезд сияет ярче других.

Нынешний хозяин комнаты сидит на краю кровати напротив входа. За его спиной по темному окну колотит ливень. Немигающие глаза уставились в стену через мое плечо.

— Как вы себя чувствуете? — голосом врача говорю я. — Сейчас будем мерять температуру.

— Океан сегодня штормит, — кусает губы Петя.

Я хлопаю глазами.

Костяшки кулаков у него белые. Ему чудится, что он сжимает штурвал.

Петя мечтает открыть новые земли. Мечта эта родилась случайно, из-за бабушки. В детстве, когда в Петиной голове еще не было опухоли, бабушка читала ему сказки про великих мореплавателей. Кожа их была обветрена. Морские брызги летели им в лицо. Они командовали: «Отдать паруса!» Их корабль держал курс по Полярной Звезде.

— Ты видишь Полярную Звезду? Если корабль не сможет держать курс, мы врежемся в скалы.

Голос его дрожит.

На прошлой неделе мы тоже перепугались. Петя шел по коридору и вдруг на полном ходу врезался в стену. Ничего страшного не случилось, но Травников все равно очень расстроился. Я слышал, как он пробормотал себе под нос: «Вот и дождались поражения зрительного нерва…»

Вслух никто не скажет, но все в санатории знают: в голове у Пети растет герминома. Красивое название, как у цветка. Из-за этого цветка Петя набил синяк на лбу, и весь этаж переживает, что наш Петя так резко ухудшился.

— Вот она, Полярная Звезда, — успокаиваю я.

Я показываю пальцем на самую яркую звезду на стене, но Петя продолжает смотреть в одну и ту же точку позади меня.

— Ничего не понимаю, — говорит он. — В такой шторм шквальный ветер должен сбивать с ног. Слышишь, как волны бьются о борт? Почему я не чувствую брызги на лице?

Дождь хлещет в стекло за его спиной. Пете чудится, что его корабль попал в шторм посреди океана.

— Покажи мне Полярную Звезду, Ваня, — умоляет Петя. — Как друга прошу.

* * *

От Пети я иду в «Музыкальную» комнату. Эминем забивает гвозди, бритая голова на длинной шее качается в такт, цепкие пальцы-крючки обхватывают микрофон. У рэпера эМДи большие планы. «эМДи» — это сценический псевдоним Игоря, а еще это означает «миодистрофия Дюшенна» — болезнь, которая медленно убивает его. Такой у Игоря юмор. После концерта он поверил в себя, а Таня говорит: верить в себя — это в жизни главное. эМДи собирается выходить на сцену без коляски. Игорь немного умеет ходить сам, поднимаясь на мысочки и заворачиваясь, как знак вопроса, но быстро выдыхается. Любой бы устал ходить на вечно согнутых коленях.

— Что с тобой? — Игорь выключает долбежку. — Ты плакал?

Я рассказываю про Петю, слушающего ураган за окном.

— Петя расстроен из-за Полярной Звезды, — говорю я.

Я объясняю Игорю, что нельзя стать мореплавателем, пока ты не научишься держать курс на Полярную Звезду.

— Черт! — злится Игорь, швыряя на кровать микрофон. — Черт!

Я втягиваю голову в плечи.

— Да не пугайся ты, Ваня! Я не на тебя ругаюсь. Я думаю, как Пете помочь.

* * *

Игорь — гений, я всегда говорил.

Мы под руки ведем Петю на пожарную лестницу. Пожарная лестница упирается в чердак. На дверце в потолке висит замок, только непонятно зачем — замок открывается без ключа. Мы карабкаемся друг за другом: первым Игорь, за ним Петя, а следом, помогая Петиным ногам нащупать ступеньки, лезу я.

Здесь, на чердаке, кажется, что мы и правда находимся в трюме корабля, угодившего в дикий шторм. Ураган за бортом завывает, потоки воды лупят по металлической обшивке корабля.

Я чихаю от пыли.

— Вот здесь! — перекрикивает стихию Игорь, пока мои глаза привыкают к темноте.

Я различаю вторую лестницу. Зимой после сильных снегопадов Зинаида Степановна вылезает по ней на крышу, чтобы сбросить вниз налипший снег. Ей приходится протискиваться в маленькую дверцу, похожую на скворечник.

Игорь забирается по вертикальным ступенькам и распахивает дверцу скворечника.

Поток воды врывается в трюм. Ураган оглушает.

— Полярная Звезда прямо по курсу! — объявляет Игорь и мешком сваливается с лестницы на пол чердака.

Петя нащупывает ступени и карабкается на его место. Он высовывает голову в дверцу скворечника, подставляя лицо дождю и бешеному ветру.

— Свистать всех наверх! — командует Петя.

— Есть «свистать всех наверх»! — по-пиратски откликается с пола Игорь.

— Поднять паруса!

Петин голос крепнет.

— Есть «поднять паруса»! — отзываюсь я.

— Полный вперед! — вопит Петя навстречу урагану. — Курс на Полярную Звезду!

— Ура! — подхватываем мы с Игорем. — На Полярную Звезду!

* * *

Заходит Травников. Я лежу на кровати, скосив глаза на ловкого клоуна с красным носом на стене.

— Послушай, Ваня…

Он чешет голову.

— Вы хотите меня уволить? — догадываюсь я.

— Уволить? — поднимает он брови. — Нет, ну что ты... Если хочешь, ты можешь и дальше ходить к другим пациентам, мерять давление и температуру. Я знаю, что ты любишь общение. Помнишь, до того, как стать врачом, ты мечтал быть клоуном? Ты бегал по всему этажу с приделанным красным носом и старался развеселить тех, кому плохо.

Травников улыбается, как улыбаются хорошие люди.

— Мне нравится чувствовать себя нужным, — сообщаю я. — Я нужен Игорю. Я нужен Пете. Мы тут — семья.

Он кивает.

— Ты поразил меня вчера, Ваня. И даже слегка напугал. Я понимаю, Игорь — бунтарь, но ты… Ты всегда был такой послушный… Зачем вы полезли на крышу без разрешения взрослых? Петя запросто мог свернуть себе шею. Ты знаешь, что опухоль пережала ему зрительный нерв? Он слепой.

— Петя вчера был счастлив, — объясняю я.

Я поражен, что Травников — такой умный, и настоящий врач — не понимает простых вещей.

Я поднимаюсь с кровати. Я показываю ему, как Петя стоял наверху, подставив урагану лицо. Трудно растягивать рот до ушей, но я стараюсь улыбнуться шире, чем клоун на стене. Я сжимаю кулаки, показывая, как Петя сжимал перила пожарной лестницы, словно штурвал корабля. Я кричу капитанским голосом, пытаясь перекрыть раскаты вчерашнего грома: «Свистать всех наверх!» Я говорю, что прошлой ночью сбылась Петина мечта: Полярная Звезда осветила его путь. Петя стал великим мореплавателем.

Травников слушает, наклонив голову, не перебивая, потом мягко говорит:

— Но все же это было слишком опасное приключение для слепого подростка. После четырех сеансов химиотерапии у Пети ослаблен иммунитет. Любая простуда для него смертельно опасна…

Я укладываюсь на подушку и сцепляю руки за головой.

— Петя все равно скоро умрет, — говорю я в белый потолок.

Травников молчит так долго, что мне кажется, будто я снова в комнате один.

— Ты очень повзрослел, Ваня, — сообщает Травников.

Мне тоже кажется, что я вырос.

— Когда мне станет восемнадцать, я хочу жениться на Тане, — сообщаю я, поворачивая голову на подушке.

           Мой день рождения нескоро, но я готов ждать до октября.

— Таня не сможет выйти за тебя замуж.

Я слышу, что он растерян.

— Почему? Я люблю ее.

— Ну… Видишь ли, она старше и… У нее своя жизнь. Может быть, тебе пообщаться с нашим новым психологом?

Я не хочу к новому психологу. Я хочу к Тане.

* * *

Время обхода. У меня с собой блокнот, ручка, градусник.

— Как вы себя чувствуете, Игорь? — строго говорю я, заглядывая в «Музыкальную» комнату. — Пора померять температуру.

Одна стена в комнате Игоря разрисована: электрогитара, барабаны, микрофон на сцене, колонка, из которой разлетаются ноты. Скелет на одеяле отвернулся к окну и скрючился. За окном моросит осенний дождик. Я вижу только выпирающий горб и голые пятки. Игорь похож на японский иероглиф.

— Открой окошко, — просит Игорь. — Душно.

Голос его еле слышен. С тех пор, как Игорю поставили в горло трубку, он не может петь. Теперь он злится, если его называют рэпер эМДи. Он лежит целыми днями, отвернувшись, и отказывается разговаривать.

— Давай Травникова спросим, — предлагаю я. — Он не разрешает делать у тебя сквозняк.

Травников боится, что Игорь простудится и умрет.

— Не надо Травникова, — Игорь переводит дыхание между словами. — Просто открой окно.

Он напрасно злится на Травникова. Травников не виноват, что у Игоря миодистрофия Дюшенна. Почему у всех страшных болезней такие красивые названия? При миодистрофии Дюшенна у человека постепенно перестают работать мышцы. Редко кто доживает до двадцати пяти, а Игорю семнадцать. Без трубки в горле он бы умер от удушья.

— Не будь занудой, Вань. Ты друг или кто? — говорит Игорь.

Я лезу через костлявые ноги Игоря к окну. В комнату врывается октябрь.

— Хочешь, я покажу, как научился жонглировать мячиками? — предлагаю я.

Раньше Игорь улыбался, когда я нацеплял себе красный нос и смешную кепку, но теперь он едва заметно мотает головой по подушке.

Он не пускает в комнату даже Свету.

Света приезжает на коляске и плачет под дверью. У похожей на лошадь Светы во всем мире есть только Игорь и мама, но мама — это не то.

— А у меня сегодня день рождения! — сообщаю я.

Игорь медленно поворачивает голову.

— Поздравляю.

Я хватаюсь за тень улыбки на его высохшем лице.

— А помнишь?.. — говорю я.

Я показываю, как выдирал из клумбы едва проклюнувшиеся тюльпаны.

Я передразниваю Зинаиду Степановну, гоняющуюся за мной со шваброй.

Я с восторгом отбиваю ладони, изображая восхищенных зрителей на концерте рэпера эМДи.

Я изображаю улыбающегося до ушей Петю, подставившего лицо урагану.

Я в очередной раз рассказываю, как сбежал из санатория, чтобы разыскать Таню. Город оказался слишком большим и слишком шумным. Какие-то хорошие люди окружили меня и спрашивали мое имя, мой адрес и куда делись мои родители. Я изображаю открытые рты и задранные брови.

— Как можно отправить дауненка в метро одного? О чем думают взрослые? — возмущалась какая-то тетя.

Игорь ржет. Когда человек с трубкой в горле смеется, звук получается не вполне обычный. Но это неважно, важно то, что мы снова друзья и нам весело.

Мы с Игорем забываем, что за окном моросит дождь.

Мы забываем, что Зинаида Степановна уволилась. Она устала мыть черно-белый линолеум, и слишком много в санатории напоминало ей о сыне, который стал именем на стене.

Мы забываем, что тихий Петя тоже превратился в еще одно имя на стене.

Мы забываем, что сам Игорь рано или поздно станет лишь именем на стене.

Я нацепляю красный нос и подкидываю воображаемые мячики. Я кривляюсь. Я счастлив, даже когда октябрь за окном.

Купить книгу целиком