МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. МАША СЛОНИМ

«ЭТО ОДНА И ТА ЖЕ Я?»

«Мне всегда казалось, что во всех своих многочисленных жизнях я никогда сознательно не выбирала, на какую развилку свернуть. Просто ловила правильную для себя волну и двигалась вместе с ней. Не думаю, что я прямо-таки плыла по течению, но точно не против направления, которое мне казалось правильным и единственно возможным», - написала Маша Слоним в своей книге «Возвращения. Несерьезный мемуар» (Братислава: Vidim Books. 2025). Название у книги броское, однако несерьезными эти воспоминания можно назвать только в том смысле, что их автору совершенно не присуща пафосность. Зато свобода, бесстрашие, нежелание следовать житейским шаблонам и легкое отношение к жизненным перипетиям, наоборот, присущи в высшей степени.

Но свидетельства о прожитом ею времени и о людях этого времени значимы настолько, что делают книгу Маши Слоним как раз серьезным свидетельством жизни во второй половине ХХ и первой четверти XXI века. Серьезным, честным и ясным свидетельством. 

Маша Слоним - журналистка, однако описать ее жизнь одним лишь обозначением профессии было бы неправильно. Ее жизнь описывает многое - и то, что она внучка наркома иностранных дел, посла СССР в США Максима Литвинова и его английской жены Айви, и то, что была одной из главных красавиц Москвы 1970-х годов, и что участвовала в диссидентском движении и избежала репрессий, вероятно, лишь потому, что в брежневские времена власти не хотели сажать внучку легендарного Литвинова после того как уже посадили его внука, вышедшего на Красную площадь с протестом после вторжения советских войск в Чехословакию…

Впрочем, может быть, Маше тогда просто повезло, как когда-то повезло ее деду. 

«Дед умер 31 декабря 1951 года, а в январе 1952 года газета «Вашингтон пост» напечатала его интервью с комментариями Ричарда Хоттелета в пяти номерах под заголовком «Советскому Союзу нельзя верить и нельзя его умиротворять — дипломат Литвинов предупреждает Запад». «Если бы слова Литвинова стали известны, пока он был жив, это означало бы смертный приговор», — говорится во вступлении к публикации интервью в «Вашингтон пост». Недаром дед в последние годы своей жизни держал под подушкой револьвер, чтобы не попасть живым в руки чекистам».

Маша Слоним передавала иностранным журналистам самиздат для отправки на Запад, печатала на «Эрике», которая берет четыре копии, и распространяла «Хронику текущих событий», помогала вывезти из СССР архив Солженицына, собирала и отвозила политзаключенным передачи в тюрьмы и колонии, работала в легендарном издательстве «Ардис», вела программы на Би-би-си, сняла для британского телевидения, взяв в числе прочего интервью у всех российских политиков, большой документальный фильм о России времен перестройки, составила свод этических норм журналистики «Московскую хартию журналистов», которую подписали все, кто что-то значили в профессии, собирала для встреч с этими всеми в своей московской квартире политиков, определявших в 1990-е годы судьбу страны… Все это составляет единый поток ее жизни. Она сама, без преувеличения, легендарный человек, и по беспафосным ее воспоминаниям это понятно именно потому, что это очевидный факт. 

И еще одна важная вещь становится понятной, просто зримой при чтении «Несерьезного мемуара»: из каких мощных личностей состояла российская история, свидетелем и участником которой стала Маша Слоним. Это особенно заметно в сравнении с теми - личностями их не назовешь, - из кого она состоит в последнее время. Мощные же личности, о которых пишет Маша, это не только люди знаменитые, как, например, Иосиф Бродский, с которым она дружила, который настоял, чтобы Карл и Эллендея Профферы взяли ее на работу в «Ардис», когда она эмигрировала из СССР, но и те люди, имена которых известны менее широко. 

И первая из них - бабушка Айви, которую внучки называли Гэмма. 

«Наверное, благодаря эксцентричной Гэмме моя семья была для меня островом в опасном океане советской жизни. Островом и испытательным полигоном. Моя английская бабушка словно пыталась доказать, что можно даже посреди советской жизни, к которой она так и не сумела привыкнуть, воспитать детей по-английски. Для этого она и увезла меня с Верой из Москвы, из квартиры в Доме на набережной, чтобы на подмосковной съемной даче укрыть от всего советского и напитать всем английским: английскими книгами и детскими песенками, музыкой, здоровой едой и относительной свободой. Гэмме я обязана очень многим. Она меня обожала, а я — ее. Я любила ее черный юмор, благодаря Гэмме я научилась ценить то, что потом стало называться неполиткорректными шутками, а тогда просто звучало свежо и вызывающе. Она любила эпатировать публику своим поведением и высказываниями».

После смерти Максима Литвинова Гэмма, хотя и не сразу, сделала то, о чем он сказал ей на смертном одре: «Англичанка, возвращайся домой!». В Англию, в Брайтон, впоследствии уехала, воспользовавшись одной из кратких возможностей, и мама Маши. Только после этого, пишет Маша, стало понятно, как сложна была для женщин этой семьи жизнь в СССР. 

«Читая ее дневники (а мама многие годы почти ежедневно вела их), я была поражена, насколько огромную часть своей жизни в Союзе она была вынуждена посвящать именно быту. Достать денег (а их всегда не хватало), выстоять очередь за абонементами в бассейн, купить нам с сестрой платья… Помню, как она ночами отмечалась в списках на покупку румынского письменного стола, чтобы мы с сестрой могли делать за ним уроки. При этом она еще успевала переводить книги, ездить по издательствам, в Переделкино к Чуковскому, ходить в бассейн, на концерты — и всегда и везде рисовать! Брайтонская жизнь без быта была, конечно, для мамы счастьем».

Однако сама ее мама написала в дневниках: «Нет за границей, если судить по Англии, того электричества, что ли, заряда отчаянности, которого сами носители этого заряда, измученные тяжелой повседневностью, быть может, в себе и не замечают».

Может быть, в том числе и от мамы досталась Маше Слоним способность видеть неожиданную сторону людей и явлений и давать им парадоксальные и точные характеристики. Эта способность - еще одно качество, которое очевидно в «Несерьезном мемуаре». 

Так, ярко и нестандартно, Маша Слоним пишет об Александре Галиче, о великом архивисте и правозащитнике Габриэле Суперфине, о великом же лингвисте Андрее Зализняке, с которым ее связывала любовь, о Владимире Буковском, Романе Тименчике, Арсении Рогинском, Алике Есенине-Вольпине… 

О Есенине-Вольпине она, например, вспоминает: 

«Он был удивительным и совершенно уникальным человеком. Математик, поэт и один из первых в Союзе правозащитников. Его жена Вика, которую он называл Вичкой, несколько лет подряд отправляла Алика с нами, чтобы он отдохнул под моим присмотром. — Не обращай внимания на крики и требования, пока он не научится излагать свои мысли на бумаге, — советовал мне Алик. Антону было восемь месяцев. И хотя известен Есенин-Вольпин был как правозащитник и математик, всю жизнь он писал стихи. Как говорится, гены не пропьешь. А пил Алик много — тоже в отца. И хулиганом он был не меньше, чем Есенин, хотя совсем другим, отважным и смелым. Его трудно определить и поместить в какую-то ­ ячейку. Ученый — да, но… Поэт — да, но… Смельчак — да, но тихий, «комнатный», негромкий и при этом совершенно несгибаемый. Алик жил так, как написал в своем стихотворении: «И одна только цель ясна, неразумная цель — свобода!» Именно Есенину-Вольпину принадлежит знаменитая фраза, обращенная к властям: «Уважайте свою Конституцию!». Про таких людей, как Есенин-Вольпин, говорят: «Он не от мира сего». Да, он был не от мира сего, но при этом менял мир вокруг себя. Он был одним из первых правозащитников в Советском Союзе, где о правах человека толком и не задумывались». 

Кого сравнить с этими людьми? 

Оказавшись в США, а потом в Англии, Маша вписалась в новую жизнь абсолютно органично. Видимо, в силу собственной органичной неспособности жить иначе, чем это присуще ее натуре. 

Жизнь в ее лондонской квартире шла по-московски: «Гости, друзья, болтовня, пьянство по-русски, работа по-англий­ски до утра, даже танцы. Часто приезжал из Парижа прекрасный писатель и друг Виктор Некрасов. Хотя он был старше, но я, как и все, звала его Вика. Он приезжал, когда уставал от Парижа и хотел гульнуть вдали от жены. Ночи мы проводили по-московски, а днем я вкалывала уже по-английски: по утрам приходилось вставать на работу и ехать в «Буш Хаус», где тогда располагалась Всемирная служба Би-би-си».

Добавить к этому брак с эксцентричным алкоголиком лордом Филлимором, потом переезд в перестроечную Москву, где работа и любовь задержали ее на двадцать пять лет… Трудно представить, как можно описать всю эту феерию, но в книге Маши Слоним она выглядит так естественно, словно иначе и быть не могло. 

В «Несерьезном мемуаре» Маша много пишет о московской и российской (работа требовала и поездок по стране, от Владивостока до Чечни) жизни 1990-х годов. И, как во всех других случаях, ясный взгляд и способность давать ясные же формулировки ей не изменяет. 

«Перестройка и перекройка делались в такой спешке, что у горбачевских «архитекторов» и ельцинских либералов просто руки не доходили до серьезного разговора с простыми людьми. А может, просто не знали, как это делать. А народ не понимал, что случилось и чего от них хотят. В одночасье, не выезжая из своей страны, они оказались в положении эмигрантов. Советский опыт приучил их к тому, что «большие дяди» за них все решали, но вдруг правила игры резко изменились. «А теперь живите как-нибудь сами», — сказали им. Молодые и более инициативные смело бросились в новую стихию. А те, кто постарше и пассивнее, растерялись. А потом — разозлились. Демократия для них превратилась в «дерьмократию», а молодые реформаторы — в «дерьмократов». Мне было страшно обидно именно из-за того, что так быстро были выброшены на помойку лучшие замыслы, надежды на демократические перемены, которые вдруг оказались «непригодными» для российской действительности».

Выходя в 2010-е годы на все митинги и шествия против диктатуры, Маша Слоним осознала, что делает это уже не как журналист, но как гражданин. В стране, паспорта которой у нее нет… После аннексии Крыма осознала также, что изменить направление, в котором идет эта страна, она не сможет. Удержать ее в такой стране не могло уже ничто, в том числе и дом, который она в ней построила. Маша вернулась в Англию. 

«Мне повезло. Когда я решила вернуться в Англию, я знала, что у меня там будет крыша над головой. Чудесный деревенский дом под соломенной крышей, который уже более двухсот лет стоит на краю глухой деревни в графстве Девон, принял меня как родную». 

Оказавшись в этом доме после жизни, для которой слово «бурная» слишком вялое определение, каждый человек, вероятно, спросил бы себя: что это было? Спрашивает себя об этом и Маша Слоним. И отвечает с ясностью, которую дали ей люди, давшие и жизнь. 

«Как-то, вспоминая все свои приключения, возвращения и превращения, я поделилась с мамой своими сомнениями: «Это одна и та же я во всех эпизодах этого “сериала”? Ведь в каждом из них я была другой, может, это все — разные я?» Но она меня успокоила: «Нет, это ты. Это твоя жизнь, и только ты проживаешь ее именно так».

Маша Слоним не прожила яркую жизнь, а именно проживает - от юности до нынешних лет. И книга «Несерьезный мемуар» - тому свидетельство.