Анна БерсеневаМОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ. АЛИСА ГАНИЕВА
ДУШНАЯ ЖИЗНЬ
Роман Алисы Ганиевой «В Буйнакске немного нервно» (Дюссельдорф: Fresh Ferlag. 2026) - нелегкое чтение. И не то чтобы он был отмечен стилистическими сложностями - наоборот, этот роман написан (не случайно) очень простым, почти разговорным языком. Но языком этим создана картина столь замкнутая в своей беспросветности, что чтение заставляет задыхаться - буквально.
Буйнакск этого романа - город улиц с «вечным гудом гудков и грохотом строительных дрелей, с лоскутными самостроями, яркими вывесками новых кофеен и стоматологий, полощущимися на ветру баннерами с рекламой натяжных потолков и женской одежды из Турции, городскими коровами, поедающими мусор с обочин, снующими по углам шелудивыми бродячими псами, целлофановыми медузами, плывущими по небесной луже». Но дело не во внешних приметах городской жизни - они в целом схожи с приметами жизни в большинстве маленьких российских городов. Дело в жизнеустройстве. В Буйнакске типовая провинциальность в самом душном смысле этого слова соединяется с сугубо местными, дагестанскими представлениями о том, как следует жить мужчине, как следует жить женщине, как должна быть устроена социальная и семейная иерархия, какую одежду можно надевать, какую нельзя, что поощряется обществом, что осуждается, что категорически запрещается, - и все это сплавлено так, что трудно представить, как что-то живое может существовать в таком сплаве.
Вот, к примеру, намечается открытие халяльного салона красоты.
«По мне, так идея совершенно дурацкая и много на таком не заработаешь. Да, конечно, к нам сразу повалят замоташки, но с замоташками, если уж строго придерживаться хадисов, особенно не разбежишься. Во-первых, в таких местах мужчин обслуживают отдельно, а женщин отдельно, а это означает аренду еще двух залов. Во-вторых, нужно будет куда-то девать состриженные с халяльниц волосы. По правилам их сразу следует закапывать в землю, а это лишняя морока, как ни крути. Придется где-то хранить специальный контейнер с землей, а значит, и грязи на полу будет в два раза больше. А еще отдельная возня — перебрать все шампуни и всякие средства, которыми мы пользуемся, проверить, нет ли там в составе спирта или чего-то синтетического, и закупить втридорога все натуральное, с маслами. А что еще хуже, в какую услугу ни ткни, соблюдающим ничего нельзя. Стричься коротко нельзя, иначе, мол, выходит уподобление мужчинам. Наращивание ногтей или волос тоже под запретом. Они даже брови не выщипывают, а только осветляют, если вдруг выскочит волос на переносице. И в черный не красятся, потому что тот, кто красится в черный цвет, не вдохнет аромата рая. И, что совсем невыгодно, их не заманишь на маникюр с гель-лаком, потому что гель-лак почти невозможно смыть самой, а им перед каждой молитвой приходится стирать с ногтей покрытие. Нужно, чтобы вода во время омовения попала на каждую-прекаждую ногтевую пластину, иначе пиши пропало, омовение недействительно».
О людях, которые чувствуют себя в такой реальности как рыбы в воде, даже думать не хочется.
Главная героиня, тридцатилетняя разведенная женщина Аида, глазами которой читатели и видят все, что происходит в романе, не то чтобы принципиально отличается от других героев, каждый из которых - плоть от плоти всего этого жизнеустройства. Есть с ее стороны некоторый бунт против «отдельных проявлений», но тип мышления в целом тот же, что и у остальных персонажей.
Придя поздравить родню с обрезанием сына (ее собственный сын растет в новой семье бывшего мужа, потому что родня сочла это правильным), Аида оценивает происходящее с той же завистливостью, с какой, можно не сомневаться, оценивала бы это любая буйнакская женщина в ее положении (она работает на низшей должности в салоне красоты, куда ее из милости взяла родственница). Даже интонации знакомые - расслышав такие в чьем-либо голосе, люди с другим мировосприятием сразу понимают, что от носителя этого голоса лучше держаться подальше:
«Я думала о том, что, когда Давуду делали обрезание, мы с мамой не устраивали никакой помпы и не созывали весь свет на поклон с деньгами и подарками, а в честь всех Меседушкиных мальчиков всегда пир горой — для этого, младшего, затеяли чуть ли не коронацию. Он возлежал в соседней комнате на подушках, окруженный детьми, в специальном пластмассовом венце и в каком-то блестящем плаще-накидке, нелепее некуда. И все новоприбывшие гости клали ему на эти подушки конверты с валютой или рублями, как будто нет вокруг людей победнее».
И все-таки Аида отличается от общей массы буйнакских женщин. Ханжество и невежество, например, вызывают у нее едкую насмешку, поэтому по поводу дочери своей двоюродной сестры она замечает:
«Мадину еще семилетней в хиджаб закутали, и Меседушка ходила по всем углам и бахвалилась, что дочка, хоть два вершка от горшка, а уже пол-Корана наизусть выучила. И совала всем в едальник свой телефон и видео, где крошка сидит вся закутанная в покрывала, ладошки сложены, и суры напевает назубок, а все сложные звуки произносит как положено. Зато, когда я спросила Мадину, отчего наступает ночь, та ответила, что Аллах так решил, потому и наступает, а что Земля вокруг Солнца вертится, ей, видать, никто не объяснил».
Себя Аида при этом не считает образцовой женщиной - совсем наоборот:
«И вечно я сгорблюсь, живот выкачу, одно плечо ниже другого, волосы жидкие, прямые, совсем не вьются, и цвет у них не черный, не светлый, не каштановый — так, ни то ни се. Мама говорит, я в бабушку с папиной стороны, у нее-то самой в роду все были густоволосые, осанистые, высокие. А недавно я стала замечать, что глаз у меня как будто стал немного подкашивать. Все из-за контактных линз! Линзы почему-то ужасно дороги, вот я и ношу одну-единственную линзу в одном только, правом глазу — сначала голова кружилась, а потом привыкла. Так очень удобно, пачки хватает на полгода вместо трех месяцев. Я бы могла, конечно, ходить очкарицей, но очки у меня толстые, некрасивые, к тому же вечно они разбалтываются и сползают на кончик носа, а нос у меня длинный, горбатый, и приходится по этому носу туда-сюда возюкать мостиком очков, и кожа от этого натирается до красноты. Мама говорит, что я сама виновата в своем испорченном зрении, нечего было читать столько книг. Книги эти достались нам по наследству от маминого отца и лежали на полках для красоты, аккуратно протертые от пыли. Никто из взрослых их ни разу не раскрывал, разве что для того, чтобы спрятать внутри, между страницами, пару-тройку купюр на черный день».
Алиса Ганиева не сразу позволяет читателю получше вглядеться в Аиду. Как-то неожиданно, вдруг, замечаешь, что ее глазами видятся не только бытовые, но и политические события, которые ей совсем не безразличны, и история Дагестана, которую она преподавала в школе («предметы я вела по общим понятиям самые никчемные — историю Дагестана и дагестанскую литературу»), пока ее не уволили за то, что рассказывала о сталинских репрессиях.
И вот когда это осознаешь, то тоска охватывает даже большая, чем при описании дагестанской провинции.
У этой женщины нет ни одного шанса устроить свою жизнь иначе, чем позволяет буйнакская духота, регламентированная правилами, плохо подходящими современной образованной женщине. У нее нет денег, которые позволили бы найти работу по душе, или основать собственное дело, или уехать. Нет красоты, которая позволяла бы надеяться на встречу с мужчиной, способным оценить ее ум и стать ей опорой в том обществе, в котором она существует. Нет любящей семьи с крепкой поддержкой. Есть жуткое детство, прошедшее в издевательствах матери, которая вымещала на ней свое отчаяние от не сложившейся жизни. Есть едкий ум, раздражающий мужчин, и образование, которое не только выглядит, но и действительно является в такой жизни излишним.
Любовь к сыну, которого Аиде не позволяют растить, - единственное светлое пятно во всей действительности этого романа.
Даже история Дагестана, информация о которой вкраплена в текст так обильно, что это не создает естественного повествовательного впечатления, проходит на фоне того, о чем Аида думает: «Вообще, я хоть и учила историю, но буйнакское прошлое было таким блеклым и тоскливым — полки́, болезни, мятежи и их подавления, — что я почти все забыла...».
«В Буйнакске немного нервно» - один из самых страшных современных романов, которые написаны о Северном Кавказе. И это несмотря на то, что в нем, при насилии повседневном и привычном, нет того зашкаливающего насилия, который есть в более строгих, чем дагестанский, типах кавказской жизни. Кстати, и то, что действие происходит в ближайшем будущем, когда многолетняя захватническая война уже сменилась тем, что велено называть миром, но что таковым, конечно, не является, - и это обстоятельство служит все тому же: пониманию, что надеяться на светлое будущее, которое неизвестно с какой стати вдруг наступит, ни к чему.
Еще в дебютном своем романе «Салам тебе, Далгат!» Алиса Ганиева показала, как хорошо знает реальность, о которой пишет. Ее роман «В Буйнакске немного нервно» подтверждает это. 
