Слава Пилотов. Рассказы

Мы продолжаем публиковать рассказы Славы Пилотова в рубрике Книга с продолжением.  Напомним, что эту рубрику мы специально сделали для российских читателей, которые лишены возможности покупать хорошие книжки хороших авторов. Приходите каждый день, читайте небольшими порциями совершенно бесплатно. А у кого есть возможность купить книгу полностью — вам повезло больше, потому что вы можете купить книгу Славы Пилотова в нашем Магазине.

Читайте, покупайте, ждем ваши комментарии!

Редакция Книжного клуба Бабук

КАЩЕЕВО ДЕЛО. 
Продолжение

Дело было несложным: вырвать кровавому колоколу язык. По дороге Иван не удержался, заглянул в спальню Кащея. Тот лежал на кровати, закутавшись в одеяло и отвернувшись к стенке. На табуретке у кровати сидела Яга.

— Утомился отец, — пояснила Яга, повернув к вошедшему голову. — Ночка выдалась нервная… Ты все-таки вернулся, чтоб убить его?

Она показала пальцем на потолок. Прямо над ними на верхнем этаже черной башни висел бронзовый колокол с языком, в котором была спрятана Кащеева смерть.

— Я обязан это сделать, — раздул ноздри Иван. — Иначе войны и несчастья нашего народа никогда не закончатся.

Раздался хруст костяшек. Они посмотрели на лежащего на боку Кащея, однако тот выглядел спящим.

— Отец считает тебя глупцом, — пояснила Яга. — Запомни: войны не закончатся никогда… Но хватит слов — иди и вырви колоколу язык! Я бы сама это давным-давно сделала, да бабских сил не хватило.

— Прости, Яга, что сбежал с нашей свадьбы, — переминаясь с ноги на ногу, сказал Иван. — Мне любой ценой нужно было отыскать Кащееву смерть.

— Любой ценой?! — расхохоталась Яга. — Да ты прирожденный герой! Когда ты ночью к пруду рванул, отец нас с тобой похвалил: «Далеко пойдешь, Яга, — говорит. — Ты меня в нужный момент предала. Теперь я спокойно могу умереть, зная, что ради власти моя дочь не пожалеет и отца! И жених твой — достойный наследник Кащеева дела! Соврал перед венцом, и взял недорого! Бьюсь об заклад, наш герой и глупую наивную Лилию предаст!»

Послышался сухой смешок. Иван глянул на Кащея, но старик даже не дышал. Над золотым изголовьем в затхлом воздухе висели пылинки.

— Молодец, кстати, что не поддался на уловки моей юной сестрички, — похвалила Ивана Яга. — Болтаться в пруду с водяной ведьмой… Даже бессмертный сдохнет от скуки!

* * *

Иван поднялся по винтовой лестнице на колокольню. Не в чем ему было себя упрекнуть, но ноги были ватные, а сердце сделалось камнем. Схватка со злом оказалась не такой, как он себе представлял. На пути к царству справедливости он обманул одну девушку, предал другую, и теперь дело оставалось за малым: убить их отца.

Он начал раскачивать тяжелый бронзовый язык с круглым набалдашником внизу. С колокола потекли кровавые струи. Оглохшему от звона Ивану почудились голодные крики — как будто он рвал колокол, а придавленные надгробиями покойники рвались из-под земли. Низкий гул плыл над полями, кровавый душ заливал глаза, и даже на языке чувствовался сладковатый привкус. Иван понял, что его сейчас стошнит, и рванул канат из последних сил. Так рванул, что рубашка треснула на плечах, до жжения в мышцах, до хруста в суставах. Раздался грохот, и в следующую секунду канат дернулся из рук, в мясо содрав ладони. Бронзовый снаряд пробил деревянные перекрытия, стрелой пролетел три этажа вниз и, как сквозь масло, прошел через потолок спальни, ровно над золотой кроватью… Кожаный ошейник на шее Ивана с хлопком разлетелся в клочья. Перстень полыхнул жаром. Он утерся рукавом от пота и крови и увидел сияющие бриллианты на безымянном пальце. Пошатываясь, он спустился по винтовой лестнице. Шмели копошились в клевере. Аромат меда разливался над бескрайними рядами надгробий. В груди была тяжесть, словно он нес в себе что-то неподъемное, словно камень внутри Ивана стал размером с гранитное надгробие. Так вот что такое бессмертие... Оставалось последнее дело — спрятать собственную смерть. Он замешкался лишь на мгновение — вспомнилась скользящая в воде черноволосая девушка с блестящей кожей, напоминающей серебряную чешую... Иван вырвал из груди свое сердце и понес его перед собой. Сердце было черное и твердое, как камень. Он сжимал в руке свое мертвое сердце, а вся дорога от башни до пруда была залита его черной кровью.

* * *

Иван открыл глаза. Прямо перед его глазами был белый крашеный потолок. Камень был на месте — в груди, но… Он как будто привык. Иван зевнул, потянулся к потолку и уперся в него ладонями. На костлявом безымянном пальце сверкнул бриллиантами перстень. В ушах все еще отдавался колокольный звон. Ладони саднило, как будто он и вправду только что обтесал их о канат... Однако ни одной царапины на старческой сморщенной коже не было. До чего реальны эти кошмары…

Он приподнялся на локте, опираясь на постеленный вместо матраса ватник. Кирпичи под ватником удушливой волной отдавали тепло. Пока он дрых, жена натопила избу. Иван свесился с печи вниз:

— Яга!

Скуластая старуха с соломенными волосами и лукавыми глазенками выглянула из-за угла.

— Ты нарочно посреди лета избу натопила? — накинулся на жену Иван. — Хочешь, чтоб я от жара одурел?

— Сам же жаловался, что кости мерзнут, — удивилась Яга, вытирая испачканные сажей руки о фартук.

Он не мог сдержать старческие придирки, желчь текла помимо воли. Ох уж эта вечная тяжесть в груди...

— Что ни ночь, колокол проклятый в ушах трезвонит, — пожаловался Иван.

— Что ты за сердце хватаешься? — усмехнулась Яга. — Его там нет.

Иван то и дело забывал, что его сердце спрятано в надежном месте.

— Чего-то мне беспокойно. Глянь, — попросил Иван.

Яга положила ладони себе на лицо.

— Новый герой скачет…

— Кто такой? Чего ему надо? — свел брови Иван.

Сражаться не было ни желания, ни сил.

— Известно чего, — из-под грязных ладоней сказала Яга. — Перстень всевластия обрести.

— Чего им всем неймется?

Она пожала плечами.

— Молодые, горячие, глупые. Себя вспомни.

Иван, кряхтя, слез с печки и распахнул окошко. В избушку ворвался медовый запах клевера. Над лужайкой жужжали шмели, позади шелестели листвой березы.

— Я правил лучше твоего отца, — скрипучим голосом продолжил их бесконечный спор Иван, глядя на стоящие стеной белые стволы.

Нечего и сравнивать: он правил намного лучше! Он разрушил черную башню, сеявшую страх на десять часовых поясов. Не было больше уходящего за горизонт жуткого кладбища. Окрестные холмы заросли светлыми березовыми лесами. Никто из живущих ныне не поверил бы, какая тут в прежние времена творилась чертовщина... Старые надгробия провалились сквозь землю, а новые… Новых было мало — Иван не был жесток без необходимости.

Жена и вовсе упрекала его за излишнее вегетарианство.

— Напрасно ты с людишек ошейники послушания снял, Иван! Отец мудрее правил. Люди наши без Бога живут, потому их натуру разбойничью надобно в ежовых рукавицах держать!

Яга сжимала кулак и зажмуривалась, вспоминая отцовские наставления:

— Ошейник для язычника, что нательный крестик для христианина — о страшном суде напоминает!

Она сетовала, что не родилась мужчиной. Наследник из нее вышел бы куда строже.

— Бабе глупой не веришь, так корону мудрости спроси! — пилила Ивана жена, орудуя в печке кочергой.

Он пробовал нацепить на лысый череп согнутую алюминиевую пластину, но корона мудрости навек замолчала. Видимо, тоже разочаровалась в нем.

— Помню, стоим на колокольне со шкатулкой, — мечтательно вспоминала Яга, — искры разлетаются по небу, а отец втолковывает: «В каждой деревне сгорит один дом, и неважно чей. Пусть трепещут, потому как страх — единственный фундамент под властью! Знаю я этот народец! Дотла разорю, березовую кору грызть заставлю, детишек их буду есть на завтрак, со всем они смирятся, одного не простят — слабости правителя!»

Шкатулку Иван закопал и забыл где. Оно и хорошо: люди такое творили, что подмывало устроить им красного петуха…

— Зря я тебе подсказала, где отцовская смерть спрятана! — трясла Яга перед ним скрюченным пальцем. — Покуда был жив Кащей, никто не смел над нашим родом потешаться!

На месте сердца кольнуло иголкой.

— Глянь еще раз, — попросил Иван.

— Скачет! — с откровенным злорадством сообщила Яга. — Через чащу напролом, не разбирая дороги. Ты, Иван, дурак, потому как доброту твою людишки за слабость чтут. Вернул бы ошейники, а то скачут и скачут… Ты куда?!

Она рванула за ним к двери, но поздно. Пока она стояла с закрытыми глазами, Иван отворил дверь. Подволакивая ноги, он побрел по мягкому ковру из белого и розового клевера.

— Иван, не буди лиха!

Он оглянулся на жену. Яга стояла на пороге высокой, стоящей на двух морщинистых ногах избушки, без конца вытирая ладони о фартук.

— Не вздумай в пруд нырять!

Голос у нее был перепуганный. Даже избушка всполошилась, качнулась, переступила куриными ногами. Раздался звон — на кухне полетели со стола алюминиевые тарелки.

— Ты, конечно, бессмертен до поры до времени… — Яга тряхнула седыми прядями. — Не будь дураком, Иван!

Как он мог не быть дураком?! Он и был самый настоящий Иван-дурак, которому выпало тысячу лет прожить с самой что ни на есть настоящей Бабой-Ягой. Иван хрустнул костяшками пальцев. Он и сам все понимал, но его тянуло к овальному пруду. Он мог целый день смотреть в зеркальную воду. Из пруда на него смотрел лысый безбровый старик с ввалившимися щеками. Яга ворчала на мужа, что тот забывает править миром, а Иван забывал о времени.

Он никогда не звал нагую водяную ведьму с серебряной кожей, а она не появлялась. Он не видел Лилию примерно тысячу лет.

Должно быть, за такую бездну времени черные волосы ее выцвели, а милый носик загнулся крючком. Хуже всего — характер. Характер Лилии испортился от тысячелетнего одиночества. Юная ведьма превратилась в мелочную, недоверчивую, сварливую старуху, ревниво охраняющую свое единственное богатство — его каменное сердце.

Иногда сентиментальный старик задавал себе глупый вопрос: что бы он выбрал, если судьбу можно было бы выбрать заново? Он сидел, уставившись в зеркало воды, а его губы с опущенными вниз уголками беззвучно шевелились. Неизвестно, что за слова шептал Иван… Да и какая разница?!

Сидящая на берегу мумия обхватывала костлявыми руками свой пожелтевший от времени череп. Как?! Как это вышло?! Мечтать о счастье для всех — и не сделать счастливой одну-единственную девушку… В памяти Ивана крутился один и тот же день. Снова и снова погружался он на бездонную глубину рука об руку с водяной ведьмой. Она смеялась переливистым смехом, запрокинув назад голову, и серебряная чешуя ее блестела на солнце.

Когда становилось невыносимо, Иван доставал иголку и колол себе сначала один глаз, а потом другой. Как учил мудрый Кащей: не в зрачок и не глубоко, чтобы глаз не вытек. Черная капля мертвой крови заливала зрачок и шипела, как на раскаленной сковородке. Иван тер воспаленные глаза. На душе становилось чуть светлей, и он брел обратно в избушку на курьих ножках. Иссохшийся скелет шаркал по бело-розовой лужайке, вдыхая аромат клевера и бормоча под нос: «Ну что ж, что есть, то есть. Проживу и без сердца. Уж лучше с Бабой-Ягой, чем бобылем свой век коротать. Пилит... Ну, так натура бабская устроена, любая пилит… Коли на старости лет есть кому печь натопить, так оно и жаловаться — грех. Что есть, то есть…»

Купить книгу целиком